Don't Wanna Fall Too Far

Джиён, прости, пожалуйста. Не знаю, почему ты на этом так зациклился, мы же оба знаем, что я говорил и делал вещи и ПОХУЖЕ. Эй, серьёзно, чувак. Не злись. Джиён Д ж и ё н ~Д~Ж~И~Ё~Н~ У меня в тылу армия эмоджи-какашек и я не боюсь их использовать. Джиён откидывается на подлокотник сынхёнова дивана, прижимая колени к груди, в руках у него телефон и он пролистывает сообщения, которые Феликс прислал ему за последние дни. Он вздыхает и почти-почти закатывает глаза, потому что если кто-то и зацикливается по мелочам, то это Феликс, а не он. Хотя Джиён всё-таки признаёт и свою вину, учитывая, что он так долго тянул с ответом.

Я не злюсь, Феликс.

Тогда что это за бойкот? Ответ приходит мгновенно, и Джиён усмехается, пристраивась поближе к подушке.

Я просто был занят, вот и всё.

"Занят" говоришь. Ты ведь точно что-то от меня утаиваешь.

Точно

Когда спустя секунду его телефон звонит, он всё-таки закатывает глаза, но всё же, проведя пальцем по экрану, отвечает. - При– - Поц, что за дерьмо? Как ты посмел не– - Феликс, спокойно, - перебивает он, смеясь. На другом конце провода зависает молчание, прежде чем Феликс начинает говорить снова. - У него большой член? - Господи, - воет Джиён, хлопая себя рукой по лицу. - Вот, вот почему я не хотел ничего говорить. - Но... - Феликс пытается протестовать, но Джиёна на это не купишь, он даже не пытается ничего скрыть, когда в гостиную заходит Сынхён. - Нет, Феликс, я не буду говорить тебе, какой у него член. Или как часто мы занимаемся сексом, или любит ли он покричать, и даже сплевывает он или глотает. Сынхён приостанавливается на своём пути до кухни, удивлённо приподняв на Джиёна брови из-за плеча, на что тот только улыбается. - Ты изменился, парень, - безрадостно констатирует Феликс ему в ухо. Улыбка Джиёна смягчается, пока он наблюдает за тем, как Сынхён, зайдя в кухню, открывает холодильник и, достав молоко, начинает пить его прямо из коробки. - А может, для меня это действительно что-то значит, и я не хочу говорить о нём как о моём роботе-парне, суть которого заключается только в том, чтоб меня трахать, - выпаливает Квон. - Вау. - Что? - Ну хотя бы то, что ты сказал Ужасное Слово На «П», - манерно тянет Феликс. Чёрт возьми. Он коротко прикрывает глаза, щипая себя за переносицу, и старается держаться равнодушным. – Да, и что? - Не надо мне притворяться скромняжкой, молодой человек. Ты же знаешь, что лицо кирпичом – не твоё. - Но ты же не видишь моё лицо. - Ладно, голос кирпичом – не твой, не придирайся к словам, придурок. Джиён смеётся. – Пообещай, что дашь Диве Феликсу тайм-аут. - Хорошо. Клянусь могилой своей abuela. - Обе твои бабушки ещё живы. - Детали. – До него доносится, как Феликс наигранно громко прочищает горло. – А теперь давай, колись. - Плохим внукам не положено. Расскажу-ка я об этом твоей маме в следующий раз, когда буду у вас, - издевается Джиён, на что Феликс возмущённо ахает. - Ты не посмеешь. - Хочешь, поспорим? - Тогда когда снова будешь у меня дома, ни за что не получишь офигенных эмпанада моей мамы. - Нет, - чуть ли не кричит Джиён, подрываясь с насиженного места, будто бы он действительно сможет что-то исправить с расстояния почти тысячи километров. - Ооо, да, - настаивает Феликс, угроза звучит в его голосе ещё чище. Но тут же пропадает, стоит ему продолжить: - Знаешь, она до сих пор называет тебя «mi cerdito» («мой поросёночек» – прим. автора), потому что в прошлый раз ты съел столько, что она правда думала, что ты окочуришься. - Я был близок к этому, - он снова хохочет и давит стон в подушку. – Брр, но эта боль того стоила. - Она сочла это за комплимент. - Потому что твоя мама – крутая. – «В отличие от тебя», - мысленно добавляет Джиён. - А ещё она очень страшная в гневе, поэтому если ты всё-таки напомнишь ей об этом, я перестану с тобой разговаривать. - Господи, я понял, молчу. Он садится, скрестив ноги. Из динамика раздаётся облегчённый вздох Феликса, после чего тот снова прочищает горло – в этот раз не так наигранно. Джиён знает, что будет дальше. - Итак… о твоём парне-не-роботе. - Феликс. - Эмпанада в обмен на информацию. Идёт? - Иногда я тебя, серьёзно, ненавижу, - ворчит Джиён, хмурясь. Он такой слабак. Такой слабак. – Идёт, - сокрушённо хнычет он. – Но только вопросы «да или нет». - По рукам, - говорит Феликс, и в его голосе ясно чувствуется радость; Джиён ерошит волосы пальцами, выслушивая, как друг протяжно хмыкает в «раздумьях», прежде чем спросить: - Он прямо твой суженый-ряженый? Тихо фыркнув, Джиён приподнимает голову и видит Сынхёна, грызущего яблоко и наблюдающего за ним, облокотившись на стол. Квон не отводит взгляда, когда отвечает. - Да. - Он… в постели – огонь? В ответ на это щёки Джиёна розовеют, и Сынхён прищуривается, радостно улыбаясь и хрустя фруктом. Квон не представляет, что старший думает об этом странном одностороннем разговоре, но почему-то уверен, что тот прекрасно понимает, о чём речь. - Да, - отвечает он, продолжая смотреть на Чхве. - Мой мальчик, - гукает Феликс, и Джиён представляет, как другу приходится побороть порыв дать пятюню в воздух, даже несмотря на то, что он, наверное, в комнате один. – Ты уже ночевал у него? - Да. - Больше раза? - Да. - Чёрт, Джи, - Феликс замолкает. – Подожди, ты и сейчас у него? Джиён широко лыбится. – Да. - И он сейчас с тобой? - Да. - Боже, дай мне с ним поговорить. У Джиёна делаются большие глаза. – Ни за что. – Он наконец прекращает смотреть на Сынхёна и опускает ноги на пол. - Пожалуйста-пожалуйста. Я наготовлю тебе гору зелёных энчиладас, когда ты приедешь, чтоб ты смог окружить себя ими и плакать в их компании слезами счастья, - на одном дыхании выпаливает Феликс. Уголки джиёновых губ недовольно опускаются. Он делает вид, что не замечает того, что Сынхён вышел из кухни и прямо сейчас направляется прямо к нему. - Хватит подкупать меня едой. Я больше не поддамся. - Но я же знаю, что это – твоя слабость. Как и– - У тебя есть пять секунд, чтобы прекратить это, иначе я бросаю трубку, - перебивает его Джиён, чувствуя, как диван рядом проминается под весом Сынхёна. - Ты скучный. Квон готов поклясться, что слышит, как Феликс, тяжело вздохнув, дуется, и за этим делом прижимается к плечу Чхве своим. - Ты же сразу устроишь ему допрос с пристрастием. - Я настолько предсказуем? – спрашивает Феликс. - Ага. – Взглядом Джиён хватается за сынхёновы голые ступни, которые тот заваливает на кофейный столик, и когда он принимается дёргать пальцами, Квон еле сдерживает смешок. – Но если ты пообещаешь вести себя хорошо, то, может, в следующий раз я сделаю исключение. Нам скоро выходить. - То есть уже «нам»? - Заткнись, - ворчит он. - Какие мы раздражительные, - цыкает Феликс, а потом саркастично бурчит: - Что дальше, под венец пойдёте? - Господи, ну ты и псих. Потом поговорим. - Передавай привет Мистеру Ямочки от меня. - Феликс, пока. Джиён скидывает вызов и отбрасывает телефон в другой угол дивана, тычась лицом в предплечье Сынхёна, пока тот наконец не поднимает руку, обнимая его за шею и прижимая к себе. В те его мышцы, которые, оказывается, были напряжены, проникает спокойствие: морщинка между бровей расправляется, прежде чем исчезнуть совсем. Не то чтобы ему не нравится прикалываться с Феликсом. Правда. Просто подобные допросы к чертям выводят его из себя. Джиён помнит, как раньше любил посплетничать о парнях. О парнях, с которыми он по пьяни целовался на какой-нибудь вечеринке, о парнях, с которыми он нелепо флиртовал, о тех немногих, с которыми у него всё-таки получилось поехать домой, и о тех троих, с которыми он на самом деле встречался. Потому что до Феликса, его единственной отдушиной была Нора, но, учитывая, что она лесбиянка, то довольствоваться приходилось немногим. Поэтому, когда Джиён наконец нашёл человека, с которым можно было обсудить всё, у него как будто прорвало плотину. Только сейчас, когда в его жизни появился Сынхён, сейчас, когда Джиён настроен решительно серьёзно по отношению к нему, ему начинает казаться, что стоит болтать поменьше. Как столько всего смогло поменяться меньше чем за два месяца? Ответ на этот вопрос подтягивает его к себе поближе. – Спасибо, что не выдал все подробности о моём хозяйстве. Джиён смешливо фыркает Сынхёну в грудь. – Не за что. - Я предполагаю, такие случаи уже были. - Да. – Джиён берёт свободную руку Сынхёна в свою и принимается играть с его пальцами. – Обычно я всё рассказываю Феликсу. - Больше нет? – голос Чхве звучит неподдельно любопытным. - Ну, учитывая, что ты не какой-то там парень, которого я подцепил на вечеринке, то да, - объясняет младший, усаживаясь, чтобы посмотреть Сынхёну в глаза. – Феликс не понимает этого. - Джиён машет руками туда-сюда, чтобы обозначить их, и губы Чхве кривятся в улыбке. На какое-то время Квон замолкает, позволяя себе отвлечься на контуры и изгибы сынхёнова лица, на то, каким довольным он выглядит от его слов. Но тут же немного сникает, боясь продолжить свою мысль. - Я к тому, не слишком ли эгоистично с моей стороны – хотеть забрать всего тебя себя, пока у меня ещё есть возможность? У нас же почти нет времени. Лицо Сынхёна меняется, и Джиён чувствует себя придурком из-за того, что снова поднял эту тему. Но он не может ничего поделать: он постоянно думает об этом и пытается не думать. Поправив руку, он переплетает свои пальцы с сынхёновыми и вздыхает. – Не знаю, я… я веду себя как ребёнок? Из-за того, что хочу этого. Сынхён подносит свободную ладонь к его щеке и несильно щипает, заставляя младшего взвизгнуть. - Если это так, то мы оба – дети. Джиён фыркает. – Для всего же у тебя есть красивая фразочка. - Почти для всего. Он толкает Сынхёна в плечо и удивлённо хихикает, когда тот тянет за собой и накрывает своими губами джиёновы. Младший чувствует улыбку на его губах, и она не пропадает, даже когда он отстраняется. - Не переживай так сильно о своём отъезде, - говорит Сынхён ласково, но смотрит вдумчиво. – Я хочу, чтобы сейчас ты был здесь целиком, а не так, чтобы одной ногой тут, а другой – там. Ой. Джиён морщится, потому что это… очень метко и отрицать это нет толку. – Прости. – Его хватка на сынхёновых пальцах немного слабнет. – Я знаю. Просто… - его голос затихает, и он отводит взгляд Чем больше он думает обо всём том, что испытывал это время, тем более глупыми ему кажутся эти чувства; Джиёну интересно, может ли быть так, что он слишком сильно пытался быть тем, кем он не является. Потому что иногда он напрочь забывает о том, что Сынхёну двадцать пять, а иногда не может сконцентрироваться ни на чём другом. Но, может, именно в этом и есть их главное отличие. Джиён борется с вещами, которыми не может управлять, а Сынхён просто принимает их такими, как есть. Или просто не суетится о них так сильно, как Квон. Подвинувшись, чтобы обхватить ладонь Сынхёна обеими своими, Джиён наклоняет голову, поднимая взгляд. Он выдыхает очередной смешок, и он несёт в себе гораздо больше тяжести, чем все предыдущие. – Хотел бы я остановить время. Сынхёновы брови выделывают этот трюк, приподнимаясь и сталкиваясь друг с другом, отчего он становится похож на омерзительно милого щенка, которого Джиёну хочется протискать всю жизнь. Правда, Чхве удаётся его опередить: он подминает Квона под себя, прижимая его к себе тепло и близко; ноги Джиёна крепко обвивают Сынхёна вокруг талии, его коленки вклинены между диванными подушками. Он зарывается старшему в шею и выдыхает. - Или это только мне кажется, что дни бегут слишком быстро? – тихо бубнит Джиён. - Не только тебе, - отвечает Сынхён, одной рукой поглаживая его вдоль спины, а другой зарываясь в его волосы. Джиён прижимает его плотнее к себе, ему становится легче оттого, что он не одинок в своём мнении. Сложно не думать о том, что на какое-то время ему придётся лишиться всего этого, но он пытается: прикрывает глаза и молит свой мозг заткнуться, чтобы впитать всё то, что Сынхён дарит ему прямо сейчас. Спокойствие, защита… Мысли Джиёна затормаживаются на этом месте. Он громко сглатывает, впиваясь пальцами Сынхёну в спину. Он соврёт, если скажет, что помимо этого, не чувствует и любви, и от этого оставаться уравновешенным почему-то становится ещё сложнее. - Куда мы идём, кстати? – говорит Сынхён спустя какое-то время. - Никуда, - тихонько смеётся Джиён. – Я просто хотел побыстрее повесить трубку. По голове скребут сынхёновы ногти, и Джиён ещё сильнее льнёт к нему; будь он котом или ещё чем животным, он бы уже мурчал как маленький моторчик. Чёрт, может быть, он всё же уже дошёл до этой стадии, и ему ни капельки не стыдно, когда он начинает сладко гудеть, полностью отдаваясь этому делу. Сынхёна пробирает смех, он поглаживает Джиёна за ушком. – А надо бы. В следующий раз, когда у тебя будет выходной. Он одёргивает себя, чтобы ненароком не перейти на порыкивание, не понятно только от чего: безысходности или восторга. - То есть никогда. - Тебе правда нужно столько работать? - Да, - вздыхает Джиён. Сынхён продолжает его гладить, поэтому квоновы слова постепенно теряют свою форму, пока он дрейфует в странном состоянии между сном и бодрствованием. – И этого всё равно недостаточно, - бурчит он. – Надо было устраиваться на две работы. - Ты сумасшедший, в курсе? Я бы всё отдал за то, чтобы не иметь никаких долгов после выпуска. Выдох, ещё тяжелее прежнего, слетает с губ Джиёна, он чувствует, как человекооедялко слетает с тела, и вместо этого его неприятно накрывает реальностью. Медленно сев, он, сморгнув, опускает взгляд на Сынхёна и, стараясь не делать слишком страдальческое лицо, начинает объяснять, откуда у него взялась эта заноза в заднице. - Но это не мои родители учатся. А я. Так почему эта ответственность должна лежать на их плечах, а не моих? – Джиён старается не поднимать голос, хотя уголки его губ, несмотря ни на что, падают вниз. – То есть, если я сам не соображаю, что творю, зачем тратить чужие деньги вместо своих? Он наблюдает за тем, как умилительно экспрессивные брови Сынхёна сперва сходятся на переносице, а затем подпрыгивают на лоб. - Тут и не поспоришь. Джиён кивает. – Спасибо. - А зачем ты тогда вообще ходишь в универ? – спрашивает Чхве. Равнодушно пожав плечами, Джиён убирает руки с сынхёновой талии и принимается дёргать себе заусенцы на пальцах. У него нет обоснованного ответа на этот вопрос. - Не знаю, так нужно, разве нет? - Необязательно. - Колледж на время ставит мне цель, - не соглашается Квон. – Больше мне не к чему стремиться. Джиён невнятно улыбается, когда чужие длинные пальцы пробираются к его и сжимают. По лицу Сынхёна видно, что он хочет как-то это прокомментировать, сказать что-нибудь про то, что Квон себя недооценивает, только тому сейчас этого слышать не хочется. Даже от него. Поэтому он быстро приводит себя в действие, сжимая ладонь Сынхёна в ответ и переводя разговор в другое русло, подальше от его дурацких проблем. - А что насчёт тебя, ты почему ходил? Сынхён коротко на него косится, будто бы знает, что Джиён уклоняется от разговора, но ничего не говорит. – Чтобы угодить отцу, - вместо этого отвечает он, переключая внимание на болтающийся на запястье Квона браслет, играется с ним. – А работать с Аланом начал, чтобы угодить себе. - И что твой папа думает по этому поводу? – интересуется Джиён, опасливо, хотя и хочет поскорее окунуться во все подробности жизни старшего: для него это всё ещё неисследованная территория. Однако то, как горько Сынхён смеётся, а затем так же вздыхает, тут же заставляет Джиёна пожалеть о своём любопытстве. - Он ненавидит эту работу. Мне кажется, он не растерзал меня за неё только ради моей мамы. - Это… ужасно. Прости. – Он покусывает губу, надеясь, что Сынхён на него посмотрит. – Можешь не говорить об этом, если не хочешь. Наконец подняв взгляд, Чхве мотает головой. – Тебе не за что извиняться. Ты знаешь, каково это. – Он выдыхает ещё один смешок, улыбка на его лице чуть искривляется. – Я не должен возиться с цветами – я должен носить костюмы и ездить на спортивных машинах, управлять компанией, завести семью, - его голос затихает. – Быть мужчиной. - Но… - Они знают, - перебивает его Сынхён, и на этот раз уже его плечи дёргаются в скомканной неопределённости. – Но это не важно. Кто у меня в постели – это их не волнует. Джиён насупливается, он не может решить, что бесит его больше: то, что отец Сынхёна руководствуется таким узким понятием мужественности, или то, что его ограниченность мешает ему разглядеть исключительность собственного сына. Он открывает рот, чтобы высказаться, он так бесится, но всё же не позволяет себе ничего говорить, до скрипа стиснув зубы. Сынхён обхватывает его лицо своими ладонями, поглаживая напряжённую линию губ большим пальцем, пока она не смягчается. - Не злись, пожалуйста, - шепчет Чхве. – Хоть это и безумно мило. Фыркнув, Джиён стучит кулаками Сынхёну по груди и пытается сдержать улыбку. Правда, это у него не получается, и Чхве усмехается, намного легче, чем в прошлый раз, солнечней, не настолько натянуто. Это помогает ему успокоиться: раздражение почти сходит на «нет». Джиён, вздохнув, наклоняется вперёд, утыкаясь лбом в лоб Сынхёну, и, вклинившись пальцами между ним и диваном, и принимается почёсывать ему спину. - А что твоя мама? – полушепчет он. - Она счастлива, если счастлив я. Джиён придвигается ближе, ведя носом по сынхёновой щеке. – А ты счастлив? В ту же секунду, как щёки Чхве округляются под его, в животе у младшего становится тепло, и он хихикает, когда улыбка Сынхёна ширится, нежно задевая джиёновы губы. - Очень сильно, - отвечает Чхве, опуская руки ниже, чтобы обнять Джиёна за шею. – А ты? С этим вопросом, он чуть откланяется назад, чтобы посмотреть Сынхёну в глаза. Нет, он не сомневается, просто считает важным дать тому увидеть, что, несмотря на его страх перед расставанием, сейчас он здесь. Прямо в этом моменте, не думает о грядущем. Ещё, кажется, будто они говорят о чём-то другом, будто, признаваясь в том, что делают друг друга счастливыми, они дают друг другу клятву, и как бы Джиёну ни не хотелось говорить эти слова вслух, он их всё-таки скажет. Или выпалит, потому что мысль вылетает из него так, будто он сам поражается её существованию: - Я думаю, что никогда раньше не был так счастлив. Сынхён смеётся, утягивая Джиёна в объятья. - Да, - бурчит Чхве ему в плечо, умиротворённо вздыхая. – Пока сойдёт и так. * В следующие шесть дней Сынхёну удаётся наполнить несуществующее свободное время Джиёна просто смехотворным количеством занятий. Всё просчитано, он понимает. Потому что Сынхён хочет, чтобы он перестал себя накручивать и просто наслаждался летом. Ценил каждый проходящий момент. Ночные поездки на машине без конечной цели – с опущенными стёклами, громкой музыкой и ветром, ласкающим кожу, когда он выпускает руку из окна. Гастрономические приключения с Норой, полные жирной пиццы, китайской еды на дом и их укуренного хихиканья в унисон. Сынхён – наверняка не без помощи какой-то своей вуду-магии – даже умудряется уговорить Джиёна подняться в несусветную рань, чтобы снова сходить в Парк Франклина. И хотя большую часть времени он ощущал себя как зомби, те несколько часов, что они валялись на траве и – подумать только! – смотрели на облака, были одними из лучших в жизни Джиёна. Потому что очень легко забыть обо всём на свете, когда Сынхён держит за руку. Когда говорит на ухо, вспоминая истории из детства. Про его сестру и маму. Про его первую поездку заграницу – несколько месяцев в Новой Зеландии, куда он ездил на летних каникулах, пока учился в институте, чтобы поработать на ферме. Сам Джиён говорил немного, но в этом не было проблемы. Ему интересней было слушать – вчуже переживать сынхёновы приключения. Он не хотел, чтобы это заканчивалось. Но оно закончилось. И хотя дни продолжают проноситься всё с той же реактивной скоростью, Джиён замечает, что стал уделять всё меньше внимания каждой ушедшей секунде и больше – Сынхёну. И в этом, как он догадывается, наверное, и есть суть. И та частота, с которой Джиёну приходиться отвлечься от дел и просто лишний раз изумиться тому, как же удивительно быть вместе с таким человеком, очень, очень быстро достигает головокружительно высоких отметок. Устало вздохнув, Джиён облокачивается на кассовую столешницу и смотрит сквозь ряд стеклянных дверей. Не забывать жить моментом становится труднее, когда Сынхён не рядом. Когда его окружают только собственные мысли и медленно сменяющиеся на экране компьютера минуты. Он уже начинает жалеть, что взялся подрабатывать на вечерней субботней смене, но ему нужно было взять дополнительные часы. Вряд ли они принесут ему кучу денег. Джиён потирает глаза, приказывает себе не прыгать во всё ту же кроличью нору, потому что она никуда не ведёт. Только вместо этого его мысли увиливают в другом направлении и находят новую. Ещё более ужасающую. Он старался не думать о том, что завтра воскресенье, и он обещал маме привести Сынхёна на ужин, но теперь никуда не денешься. И, чёрт, в этом даже нет ничего настолько страшного, но у Джиёна все внутренности скручиваются, стоит ему представить, как Сынхён и его родители сидят за одним столом и болтают по мелочам. Это безумство. Он фыркает, опуская голову. Может, дело в том, что Встреча С Родителями кажется слишком официальной, а он пока не знает, когда выйдет их срок годности. Воображаемый срок годности, придурок. Господи, Джиён ненавидит свой мозг. Он и сам не понимает, почему не может позволить себе стать и быть счастливым. И он не врал, когда говорил Сынхёну, что никогда не чувствовал себя счастливым в такой степени. Но по какой-то причине, когда Джиён остаётся один, полагаться на оптимизм не получается. Он как будто всегда, всегда ждёт, когда что-то пойдёт не так, потому что хорошее не может быть вечным, Джиён не настолько удачлив. Но его супер весёлый праздник жалости к себе прерывает какое-то копошение за дверью; Джиён поднимает взгляд и обнаруживает там своего лыбящегося парня. Тот тут же начинает корчить рожицы, впечатавшись носом в стекло, и джиёново сердце начинает биться чуть-чуть сильнее, он смеётся. Вау, вот я тупой. Подпрыгнув со стула, Джиён несётся по кривому полу к дверям, чтобы впустить Сынхёна. – Ты рано. - Я знаю, - отвечает он, все ещё улыбаясь, когда проходит в лобби. – Я просто подумал, что ты, наверно, скучаешь и был бы не против компании. Джиён зажёвывает губу, чтобы подавить улыбку. Очень, очень, очень тупой. Он тянется к руке Сынхёна, переплетая их пальцы вместе, и думает, что старший обладает каким-то своеобразным шестым чувством: он будто всегда знает, когда у Джиёна начинаются его бессмысленные внутренние истерики. Сынхён переминается с ноги на ногу, с подозрением нахмурив брови. – Что? Он снова смеётся и качает головой. - Ничего. - Неа, это больше не прокатит. Сынхён тыкает Джиёна пальцем в живот, отчего тот заливается ещё громче. - Что именно? – уточняет Квон, отмахиваясь от его руки, когда на него накатывает новый приступ хохота. - Ты смотришь на меня вот так и не говоришь в чём дело, - объясняет Сынхён. Джиён хватает Чхве за запястье свободной руки, отводя её на приличное расстояние от своего мягонького нежного животика. Лучше прекратить эту пытку сейчас, пока она не переросла во что-то большее, и кто-то смог бы их услышать (хотя Квон знает, как минимум, пять укромных местечек в этом здании и совсем не прочь в них пообжиматься). Джиёновы губы дёргаются, натягиваясь в ухмылку, пока он, думая об этом, прижимается ближе к старшему. - И как я смотрю на тебя, Сынхён? - Как будто я… - Чхве замолкает, прочищает горло. Его щёки начинают заливаться румянцем, и он пожимает плечами. – Ну, не знаю, как будто я сделан из волшебной пыльцы или что-то в этом духе. Джиён громко усмехается, наблюдая за тем, как Сынхён краснеет всё гуще, и наслаждаясь тем, как он робко наклоняет голову и смеётся над самим собой. Он выпускает одну руку Сынхёна из своей, чтобы смахнуть волосы с его лица. - Ты охрененно милый, когда смущаешься, - хихикает Квон. - Только когда смущаюсь? - Хорошая попытка. Сынхён вздыхает. – Попытаться всё же стоило. Закатив глаза, Джиён отпускает Чхве, и легонько тыкнув ему в предплечье, отходит. Пока он встаёт за стойку буфета, за ним следует шебаршащая радость, она же проникает ему под кожу, пока он наливает себе газировку из автомата. Когда он оборачивается, нависший над витриной Сынхён ему ухмыляется, и Джиён мысленно похлопывает себя по спине за то, что справился с желанием стереть эту усмешку с губ старшего своими. - Хочешь что-нибудь? – спрашивает он и, выпятив бедро, прислоняется к стеклу. Из ближайшего зала раздаётся музыка, она идёт вибрацией по полу, сливаясь с жужжанием попкорн-машины. Сынхён мотает головой, Джиён кивает. - Мне показалось, что ты был расстроен. Тихо пыхтя, Джиён стирает образовавшиеся на его бумажном стаканчике капельки конденсата. Разумеется, ты заметил. Он поднимает взгляд, пытаясь заставить уголки своих губ хоть чуть-чуть приподняться. - Я был не расстроен, просто, - он указывает на свою голову,- мой мозг поёт старую песню. – Джиён замечает беспокойство в сынхёновых глазах и выдавливает из себя ещё один смешок. – Наверное, надо поменять его на новый. - Тебе не нужен новый, - перечит ему Сынхён и, всё же раскалываясь в улыбке, утягивает его свободную руку на стол, чтобы поиграться с ней. – Мне твой мозг нравится таким, какой он есть. - С дефектом? - Успокойся. Сынхён с силой сжимает джиёновы пальцы, отчего тот взвизгивает, вырывая руку, и машет ей перед лицом Чхве. Джиён пытается сдержать улыбку, но это невозможно, когда перед ним на витрине распластавшись виснет взрослый мужчина, хохочущий над ним, будто считая ненормальным. Было бы гораздо проще, если бы сам Квон не был с этим согласен. Допив остатки своей содовой, он идёт к автомату за новой порцией и наблюдает за тем, как Сынхён встаёт рядом и сквозь затухающий приступ смеха вздыхает. - О чём ты всё-таки переживал? - О завтрашнем вечере, - отвечает Джиён. Брови Сынхёна удивлённо подпрыгивают на лоб. – Серьёзно? - Ой, ну всё. – Квон изгибает брови в ответ. – Только не говори, что ты вообще не нервничаешь перед допросом моих родителей. - Не нервничаю, - стоит на своём Сынхён. Джиён, фыркнув, облокачивается на стол рядом, и, положив руки на стекло, шаловливо проникает в сынхёново личное пространство. – Врёшь, - мурчит он. На лице Сынхёна завивается новая улыбка. – Я правда не нервничаю, - повторяет он, встречая Джиёна ещё на полпути. – К тому же, твои родители совсем не страшные. - Ты не знаешь их, как я. Кончики их носов почти соприкасаются, пальцы переплетаются, и Джиён перебарывает радостную дрожь в животе. Потому что обсуждать своих родителей и одновременно хотеть поцеловать своего парня – это очень неправильно по целому ряду причин, но ведь это не он виноват в том, что каждый их разговор всегда ведёт к одному и тому же. У Сынхёна просто губы такие, что постоянно хочется их целовать. А у Джиёна очень, очень слабая воля. Наклонив голову набок, Сынхён усложняет всё тем, что переводит взгляд на джиёнов рот и проводит пальцем по тыльной стороне его ладони. - Мне кажется, ты просто пытаешься выпендриться. - Может быть, - он тихо усмехается, голос тихий, но с задоринкой. – Всё равно до завтра не узнаешь, ведь так? Несколько секунд Сынхён просто смотрит на него, так и продолжая улыбаться, а затем берёт Джиёна за галстук с ясно читаемым в глазах намерением. Но вселенная так над ним и не сжаливается, потому что прежде, чем они успевают хоть что-то сделать, из холла раздаётся скрип двери во второй зал – наружу вырываются громкая музыка и ещё более громкая толпа. Джиён и сам издаёт звук, похожий на скрип, его галстук вылетает из сынхёновой ладони, когда он отталкивается от стола. - Не смотри на меня так, как будто я это заслужил. Получив в ответ только нахальную самодовольную ухмылку, Джиён плетётся за веником с совком, с помощью которых ему придётся сразиться с усыпанным поп-корном полом. * - Ладно, наверное, я всё-таки нервничаю, - бурчит Сынхён, у него трясутся пальцы, пока Джиён поправляет ему воротник. - А я, блять, знал! – с триумфальной улыбкой заявляет Джиён. Сынхён свирепо на него зыркает, и он усмехается. – Прости, мне лучше сделать вид, что меня это не веселит? - Ты такой болван. Джиён разевает рот в хохоте и приглаживает ладонью сынхёнову рубашку на груди. Он чувствует тяжёлый стук его сердца и начинает сожалеть о своих издёвках, улыбка на его губах спадает. Немного странно, что это происходит на самом деле. Что Джиёну наконец предстоит пережить то неописуемое счастье, когда его родители будут позорить его прямо перед его половинкой. Это ведь обычное дело, да? Ещё один шаг во взрослую жизнь. Джиёну интересно, сколько раз через это проходил Сынхён, но он не решается спросить. Какое ему дело до других, когда теперь есть они? Что кстати нехило выносит ему мозги. Они вместе. Джиён вздыхает и прислоняется ближе, касается губами щеки Сынхёна и ведёт рукой вниз по его животу. – Знаешь, - тихо начинает он, - У нас есть ещё полчаса. - И на что ты намекаешь? – спрашивает Сынхён и тоже жмётся плотнее. Его ладонь минует кожаный ремень, опоясывающий сынхёнову талию, и, спустившись ниже, несильно надавливает на его член сквозь ткань брюк. - Я не намекаю – я предлагаю, - пропевает Джиён, довольный тем, что дыхание старшего начинает сбиваться. - Разве ты не волнуешься? - Волнуюсь, - он кивает, чуть отстраняясь, и улыбается вновь, когда Сынхён покачивается от его движения. Джиён обвивает его за шею рукой, чувствует его бешеный пульс и там тоже. – Но они мои родители, я привык. Его рука сжимается сильнее, и спальню заполняет слабый стон. Взгляд у Сынхёна мутный, прекрасный, изучающий его в почти полной темноте – солнце постепенно заходит, занимается вечер. Да, Джиён волнуется. Да, ему всё ещё кажется, что он живёт чужой жизнью, а точно не своей. Но вот губы Сынхёна слегка дёргаются в улыбке; он ведёт подбородком вперёд, ища поцелуй, и крепко обхватывает Джиёна за бедро. Квон впитывает сынхёново обожание каждым местом их соприкосновения, словно медленно закипая на тихом огне. Джиён задумывается о том, как же будет хреново, когда он всего этого лишится. Он целует Сынхёна нежнее, чем планировал, пытаясь утихомирить бушующую внутри рябь эмоций. Догадывается ли Сынхён, что он опять ушёл в свои мысли? То, как длинные пальцы, сомкнувшись, тянут его на себя, говорит «да»; как острые зубы щиплют его губу, умоляя Джиёна вернуться. Квон отстраняется со рваным вздохом. Он трёт пальцами волосы на сынхёновом загривке, подталкивает его нос к своему. - Пожалуйста. Позволь мне, - шепчет он. Прерывисто дыша, Сынхён кивает и, когда Джиён заставляет его пятиться назад, падает на кровать. Он присаживается на колени, чтобы расстегнуть сынхёнов ремень, открыть пуговицу на брюках, спустить бегунок молнии. Джиён тянет за подол белой рубашки, оголяя его торс и одновременно укладывая его на спину. Сынхён накрывает его руки своими и не отпускает, держит их по бокам от себя и улыбается. - Что? – тихо спрашивает Джиён, оставляя поцелуи на золотистой плоскости его живота. - Мне просто… - У Сынхёна перехватывает дыхание, когда младший проводит языком по его тазовой косточке, - …очень нравится, когда ты меня трогаешь. У Джиёна глохнет мозг, зубы впиваются в горячую плоть под ними, отвечая, заставляя сынхёновы бёдра резко дёрнуться. Слышать подобное признание по-новому одуряюще, по телу проходит новая вспышка возбуждения, его руки вздрагивают на боках Сынхёна. Джиёну внезапно хочется потрогать его везде. Хочется услышать его стоны, почувствовать дрожь. Его пальцы проникают дальше под сынхёнову рубашку, поглаживают шершавые соски, и Чхве ловит воздух ртом, издавая такой хриплый, почти не слышный, гортанный всхлип, и господи, Джиён обожает этот звук. Обожает каждый его звук. После этого первоначальный план просто отсосать Сынхёну, чтобы помочь ему расслабиться, рушится к чертям, потому что теперь ему срывает все тормоза, кажется, что ему необходимо показать Сынхёну, что он с ним творит. Как легко он пробирается Джиёну под кожу, будто уже давно живёт там. И это желание настолько сильно, что Квону приходится принудить себя не торопиться. Позволить своим действиям говорить, пока он неторопливо целует и покусывает Сынхёна вдоль живота, обводит губами контуры его тела: изгибы пресса, пупок, неясный хребет впадин у тазобедренной кости. Джиён играется с его бельём, дёргает зубами резинку и затем нежно облизывает головку члена сквозь ткань. - Блять, Джи, - выдыхает Сынхён, его бёдра дёргаются, ища контакта. Возбуждённый до предела, он берёт перерыв на минуту, отрывисто дышит Сынхёну на живот, прижимается к нему, мягкому и тёплому, лицом. Однако его руки не прекращают двигаться – ласки колеблются между нетерпеливыми и любопытными, – и Джиён закрывает глаза, когда Сынхён вплетает свои пальцы в его волосы. И его размеренное сердцебиение – ни что иное – даёт Квону понять, что, может быть, ему и самому всё это было нужно. Потому что несмотря на все его заморочки и сомнения, быть с Сынхёном ему легче всего на свете. И Джиён очень хотел бы иметь смелость сказать ему об этом в словах. Убедиться, что Чхве понимает: он бесконечно благодарен ему за всё – и будь что будет дальше. Здесь и сейчас – вот то, что ему даровано. Возможность знать, каково это – быть желанным по-настоящему. Джиён проводит по сынхёновой коже ещё одним влажным поцелуем, впивается пальцами в чуть сужающуюся талию. Ошеломительность от осознания этого накрывает его круче, чем он ожидал, сердце начинает биться с совершенно другой скоростью; Джиён думает, что стало отправной точкой этому: интимность ситуации или важность сегодняшнего вечера. Может быть, это произошло бы в любом случае. Может быть, в этот момент он должен чувствовать себя именно так. Потрясённым. Радостным до припадка. Немного грустным. И его уж точно не должно удивлять, что дрожь, едва заметно проскочившая в его ладонях, когда он клал их на рёбра Сынхёна, не осталась незамеченной. - Эй, - ласково зовёт Чхве, касаясь его щёк. – Эй, возвращайся. Он слушает, позволяет затащить себя на кровать и, прежде чем Сынхён успевает спросить, что не так, Джиён уже накрывает его губы своими, целуя его с неожиданной даже для себя свирепостью. Сперва, Сынхён поддаётся напору, стонет, обвивает Квона руками, прижимая ближе. Джиён тоже поскуливает и, сильно нахмурив брови, пытается управлять собой. Пытается придумать способ отступить, но это сложно. Эмоции оглушают. Джиён не может ничего с собой поделать и целует Сынхёна глубже, напористей, горячо и не красиво. Впившись в шелковистые волосы старшего, он запускает язык в его рот. Это сравнимо с утоплением, и Джиён готов на всё, лишь бы Сынхён так и прижимал его к себе дальше. Будто бы он чувствует то, что чувствует Квон, будто бы он готов снова сойти с ним с ума. Но джиёново самообладание заканчивается, когда Сынхён потирается о него, и он отстраняется, дыша так тяжело, будто только что пробежал чёртов марафон. - Господи. Что за проклятье на меня нашло? Сынхён, задыхаясь, лыбится, и Джиён понимает: он не расстраивается – не то чтобы он на это рассчитывал, но всё равно приятно видеть доказательства восторга старшего от джиёнова странного поведения. - Не знаю, я… - Он набирает полные лёгкие воздуха и смеётся, выпучив глаза, с безуминкой. – Я не знаю. П-прости. - Джиён, - тянет Сынхён, обнимая его за голову, сквозь общий хаос пробивается его беспокойство. – Это нормально. Джиён просто смотрит на него какое-то время, а затем кивает. Он делает ещё вдох, чтобы взять себя в руки, его грудь тяжело вздымается, глаза бегают по комнате. - Ты нормально? - Да. Я, эм, я просто немного… забылся. Сынхён скептично приподнимает бровь. – Забылся в минете, - тянет он. Усмехнувшись, Джиён стукает его по руке. – Ой, всё. - Это значит, что у меня волшебный член? Выпучив глаза, Джиён натужно усмехается и откатывается на кровать, закрывая руками лицо. - Сынхён, господи. - Шучу, я шучу, только не уходи, пожалуйста, - тараторит Сынхён и подползает к нему. Он перекидывает руку через джиёнову талию и подминает его под себя, не позволяя сбегать. – Хотя я думаю, что на ужин мы точно опоздаем, - добавляет Чхве, и его губы косятся в весёлой улыбке, когда он приподнимается на локте. Джиён, вздохнув, переворачивается, утыкаясь лбом Сынхёну в руку. – Ничего страшного, они не заметят. Его веки плотно смыкаются, и пауза в разговоре перетекает в тишину. Но Джиён всё равно чувствует тяжесть сынхёнова участия и беспокойства, особенно когда кончики огрубевших пальцев начинают танцевать по его подбородку, округлой щеке, пробираются к нему в волосы. Это до невозможного приятно, не считая того, что нисколько не помогает ему хоть как-то приблизиться к достижению спокойствия. Потому что джиёново сердце не перестаёт прыгать в сальто, ещё и запах Сынхёна повсюду – свежая одежда и гель для душа, пот и едва уловимые нотки зелени и земли, от которых ему уже никогда не избавиться. Джиён ведёт носом по его предплечью и делает вдох. - Ты, правда, нормально? – шепчет Сынхён. - Я в порядке, - уверяет он, открывая глаза и позволяя губам разлиться в короткой полуулыбке. Джиён поднимает на него глаза, задерживает взгляд. Он сказал, что порядке, но вообще-то хотел сказать: «Я люблю тебя». Признание встаёт у него поперёк горла, не желая быть произнесённым вслух, но требуя остаться. Джиён не может проглотить его; он уверен, что Сынхён всё понимает по его глазам. Больше чем уверен, потому что глаза у Сынхёна сейчас горят. У Джиёна из лёгких вырывается взволнованный, дурной смешок, и он, наклонившись, радостно встречает нежность сынхёновых губ. Но нежность совсем просто сменяется чем-то совершенно иным, когда джиёновы руки сползают вниз и пробираются к Чхве в боксёры, сжимаясь вокруг его члена. - Чёрт, - вздыхает Сынхён, двигая бёдрами ему навстречу. – Джиён, тебе не н– - Нет, - его обрывают. – Я хочу. И снова Сынхён не может ничего сделать, кроме как покорно кивнуть. И тогда Джиён делает рывок вперёд и ловит его губы в поцелуе, в котором ощущается точно такое сногсшибающее желание, какое он и испытывает. Только в этот раз он не позволяет себе выходить из-под контроля. Или хотя бы не выходить из-под контроля до такой степени; Джиён не может ручаться за охвативший его шквал эмоций, однако разум у него сейчас яснее. Поэтому когда он расстёгивает сынхёнову рубашку, сослаивая её с его тела в жажде обнажённой кожи, он концентрируется исключительно на этом. Джиён разукрашивает его тело поцелуями и даже не пытается дразнить, когда достаёт член Сынхёна из его нижнего белья, заставляя его затвердеть парой взмахов руки. Стоны у Сынхёна тихие, немного хриплые, и Квон наблюдает за тем, как он лежит на кровати, а на уголках губ у него играет не-совсем-улыбка… И это так охуительно сексуально, что Джиёну приходится напомнить себе: у него есть цель. Он не может просто сидеть и пялиться. Хотя было бы просто супер. Супер-супер. - Давай, - со смешком торопит его Сынхён, дёргая бёдрами, и шумно вдыхает, когда Джиён проводит большим пальцем по его уретре. – Прошу, - тянет он. Это сынхёново «прошу» и его жалобный тон, именно они доводят Джиёна. Он спускается обратно на пол и крепко берёт его член за основание, проводя губами по головке. И хоть Квон понимает, что надолго растянуть всё это не получится, он всё равно хочет доставить Сынхёну удовольствие. И не то чтобы это – последний минет в его жизни, но Джиён вообще-то очень подкован в этой области и не любит спешить. В спешке никогда не получается достаточно хорошо, чёрт побери эти временные рамки. - Ннгх, б-блять, - стонет Сынхён, уже хватая Джиёна за волосы, пока тот вертит языком, вбирая его глубже в рот. Он мычит, посасывает, крутит пальцами у основания и продолжает качать головой. Джиён наслаждается членом Сынхёна, тем, как он растягивает ему губы и как ощущается на вкус, наслаждается его тяжёлым теплом у себя на языке. Он наслаждается звуками, которые издаёт Сынхён – как они иногда застревают и встают, выплёскиваясь наружу половинчатыми, незавершёнными. Но больше всего Джиёну нравится то, как Сынхён трогает его, его волосы, его лицо, его уши, будто бы хочет найти максимум способов быть с ним. Втянув щёки, он поднимает голову и, впившись пальцами Чхве в бёдра, резко подаётся вниз, вбирая его в себя целиком. Громкий отклик Сынхёна нельзя по правде назвать словом, и у Джиёна грудь надувается от гордости и обожания, потому что это невыносимо мило – когда Чхве выходит из равновесия. А ещё невыносимо сексуально, и Квон даже начинает жалеть, что он не оставил времени, чтобы разобраться с собственным стояком, после. - Я сейчссс… - шипит Сынхён. – Чёрт, я сейчас кончу. Он пытается пошевелить бёдрами под джиёновыми руками, но тот крепко удерживает его на месте, прикладывая вдвое больше сил. Джиён чувствует, как тело Сынхёна напрягается, а хватка на его волосах становится крепче, настойчивей. В последний раз дёрнув тазом, Сынхён вздрагивает, напряжение выходит из него низким гортанным стоном, когда он достигает оргазма. Джиён сглатывает, облизывая языком влажную кожу и посасывая головку, прежде чем подняться и вытереть губы. Он улыбается. - Расслабился? - Ага, - сонно кивает Сынхён, опрокидывая голову назад. – Это лучший способ. Нет, Джиёну совсем не стыдно за самодовольство, которое он сейчас испытывает. - Это хорошо, - смеётся он, осторожно пряча член Сынхёна обратно в его боксёры, и поднимается на ноги. – Кстати, тебе, наверное, надо переодеться перед выходом. Нельзя сказать, что Джиёну не нравится вид взъерошенного Сынхёна только после оргазма – с растрёпанными волосами, осыпанной алыми отметинами кожей и помятой, сползающей с плеча рубашкой. Но вишенка на торте – это его дурноватая ослепительная улыбка, и Джиён думает, что достоин любой награды, любой только известной человеку премии за то, что он так и не послал своих родителей в баню ради того, чтобы просто остаться здесь и всю ночь заниматься сексом со своим огонь каким горячим парнем. Сынхён стонет и усмехается, сворачиваясь калачиком и потирая лицо. – Дай мне минуту. Джиён, ухмыльнувшись, обходит кровать и присаживается рядом с ним. Он проводит рукой по волосам Сынхёна, снова отдаваясь во власть своим мыслям. Что очень глупо в его нынешнем состоянии, потому что он тотчас начинает думать о том, что август начнётся буквально на следующей неделе. Что это значит, что у него осталось тридцать три дня прежде, чем ему придётся сесть на поезд, который увезёт его на другую, блять, сторону этой страны, далеко-далеко отсюда. Далеко от Сынхёна, Норы и всего того, о чём он раньше никогда не заморачивался. Джиён вспоминает, когда, учась в старшей школе, считал, что никогда не сможет быть счастливым в этом месте, что – при его былом наивном подростковом идеализме – жизнь течёт где угодно, но не здесь. Не в пригороде, где любые мечты о чём-то лучше сразу похоронить. Он понимает, что драматизировал. Но когда тебе семнадцать и руки чешутся побыстрее сбежать, ты думаешь, что у тебя есть ответы на все вопросы, и никто не может тебе возражать. Очевидно, что Джиён отошёл от этого мнения; ему просто интересно, почему, чтобы понять это, ему хватило всего лишь уехать и вернуться снова. - Опять тебя потерял, - шепчет Сынхён. Джиён смаргивает, видит ладонь, накрывающую его собственную, покоящуюся на матрасе. – Прости, - отвечает он, пытаясь максимально правдоподобно улыбнуться. Однако ответное выражение лица Сынхёна расшифровать невозможно, он приподнимается и проводит пальцами по шее Джиёна, а губами – по его щеке, уху. - Оставайся со мной, ладно? Он дышит. Они оба дышат. Джиён понимает, что Сынхён имеет в виду, но он не может представить, что тот не подозревал о взаимосвязи этого и предыдущего вопросов и того, что Квон это заметит. Когда он кивает, Сынхён снова целует его в щёку – на этот раз чуть крепче, с какой-то странной пикантностью – и, встав с кровати, идёт к шкафу. Прислушиваясь к периодическому шороху вешалок о металлическую перекладину, Джиён рассматривает свои ладони и думает о том, что же всё-таки продолжает его сдерживать. * Когда они наконец стоят перед домом его родителей, Джиёном овладевает необычное и даже нелепое желание постучать в дверь, прежде чем войти, будто бы он не живёт здесь. Что в последнее время являлось отчасти правдой, поэтому он не чувствует себя так глупо за свои копошения, хотя и понимает, что конкретно тормозит. Это потому что он всё ещё нервничает. Всё ещё позволяет своему мозгу проецировать варианты того, как вечер может полететь ко всем чертям. Сжав пальцами дверную ручку, Джиён делает неглубокий вдох и смотрит на Сынхёна. - Готов? – спрашивает он и расплывается в улыбке, когда в ответ ему закатывают глаза. - Да, - смеётся Сынхён. - Просто проверяю. - Джиён, открывай дверь. - А может, я не хочу. Может, у меня тайный фетиш на дверные ручки. То есть, посмотри на эту штуковину. - Почему ты– Но вопрос Сынхёна прерывается тем, что та самая дверь открывается, унося Джиёна за собой. Он пищит, заваливаясь в коридор, и удержаться ему удаётся только за плечи отца, покрытые мягкой тканью кардигана. - Привееет, пап, - хихикает Джиён, вжимаясь лицом ему в грудь, потому что знает: если посмотрит ему в глаза – потеряет и остатки самообладания. Ёнхван кладёт руки ему на предплечья, издавая слегка ошарашенный смешок. - Он же не, ну… ты понимаешь…? Этот недовопрос адресован Сынхёну, но Джиён, взвыв, отвечает на него сам. – Боже, я ничего не курил перед выходом, что ты обо мне думаешь? – допытывается он, отстранившись, чтобы неодобрительно зыркнуть на папу. - Прости, сынок, - Ёнхван снова заходится в смехе и щипает Джиёна за щеку. Его блестящие глаза перескакивают обратно на Сынхёна, и он улыбается. – Предполагаю, что это – не мне. Он говорит об огромном букете цветов, на покупке которого настоял лично Сынхён – чтобы подлизаться к маме. Ладно, не подлизаться, Сынхён слишком порядочный для таких вещей, но это всё равно не просто акт доброты. Хотя естественно, как и всегда у Сынхёна, он совершён из лучших побуждений. Но всё-таки тот факт, что он специально убедился, что выбрал всё мамино самое любимое, говорит, что Чхве совсем не брезгует воспользоваться этой попыткой добиться её расположения. Обернувшись, Джиён застаёт Сынхёна робко улыбающимся и пожимающим плечами, и серьёзно, какая мама в здравом уме будет против того, что её ребёнок приведёт домой такого парня? - Они уже здесь? – как по сценарию, кричит Суджин и появляется из-за угла, всё ещё в фартуке. Широкая улыбка на её лице вздрагивает, когда она видит букет, тут же прикладывая руку к сердцу. – О, ты запомнил, - поражённо выдыхает она. Щёки Сынхёна тут же принимают цвет лилий в его руках. – Запомнил, да. - Милый, милый мальчик, иди сюда сейчас же, - требует Суджин. И этот милый мальчик едва успевает сделать пару шагов, прежде чем его мама набрасывается на него с крепкими объятьями. А Джиён просто стоит рядом со своим отцом, делая вид, что у него поперёк горла не встал огромный ком. Огромный, отвратительно счастливый ком, который не исчезает даже когда он опускает взгляд на пол и думает о том, почему же этот момент кажется таким монументальным. Он слышит, как Суджин звонко чмокает Сынхёна в щёку, и усмехается, переводя на них взгляд. - Мам, успокойся. Но та его просто игнорирует, прижимая букет к груди и вздыхая. Она так рада, что это даже настораживает. - Они потрясающие, Сынхён! Спасибо. - Это ничего, правда. - О, нет, - Суджин качает головой, её глаза одурённо горят, когда она закидывает свободную руку Сынхёну на плечи и начинает вести его вглубь дома. – Знаешь, я так рада, что ты пришёл, просто я сегодня выходила в сад, и мне показалось, что у каменной стеночки – помнишь, слева? – нужно больше цвета… Джиён наблюдает за тем, как они удаляются и как Сынхён бросает ему ухмылку из-за плеча, прежде чем скрыться за углом. Ёнхван звучно прочищает горло, отчего коридор заполняет эхо. - Ну, - начинает папа, притягивая Джиёна к себе за шею, - ты ведь понимаешь, что это значит? - Мгмм, - отвечает он, кивая. Моя мама только что усыновила моего парня, сложно не заметить. - И какие ощущения по этому поводу? Джиён беспомощно задирает бровь. – Меня тошнит? Усмехнувшись, Ёнхван похлопывает его по плечу и захлопывает входную дверь. – Думаю, я смогу помочь это исправить. Обычно Джиён стеснялся, когда родители предлагали ему выпить (что бессмысленно, учитывая, что они не против того, что он курит травку), однако сейчас он радостно принимает большой бокал красного вина, который наливает ему папа, потому что в отличие от некоторых ему никто не отсасывал, чтобы снять напряжение. А он всё ещё был ух, как напряжён. И Джиён уже даже не может точно сказать почему. Они здесь. Всё отлично. Но какое-то беспокойное чувство так и не покидает его. Не до конца. И несмотря на все джиёновы предвиденья, допрос так никто и не устраивает. Нет и чрезмерно любопытных вопросов и саркастичных замечаний в его сторону. Они даже не поднимают вопрос колледжа, разве что интересуются, где и на кого учился Сынхён; Суджин оказывается приятно удивлена его ответом и тут же заваливает его очередной кучей вопросов. Джиён успокаивается оттого, что наконец-то не находится в центре внимания, и позволяет себе немного расслабиться, откидываясь на спинку стула; ему уютно и сытно. Сынхёна, кажется, нисколько не смущает чрезмерная любопытность его родителей, наоборот, он радостно отвечает на все вопросы. Он часто улыбается. Смеётся ещё чаще, особенно над своеобразными шутками его родителей. И в долгу Сынхён тоже не остаётся: он учтиво интересуется их делами, и это не звучит так, будто он зачитывает вопросы со шпаргалки для Встречи С Родителями, наоборот, кажется, будто ему правда хочется узнать их, а не получить кучу бесполезных фактов. Всё это приводит к тому, что Джиён весь вечер ведёт себя несвойственно тихо. Не то чтобы ему было нечего сказать, просто наблюдать за тем, как его мама и папа общаются с Сынхёном, оказывается гораздо более завораживающим, чем он ожидал. Хотя в этом частично виновато и вино. Джиён всегда становится молчаливым, когда находится в состоянии между уже-не-совсем-трезвый и ещё-не-совсем-пьяный. Но его всё устраивает, ему нравится сидеть и слушать, пока щёки горят не только от алкоголя, но и от того, как его родители постепенно влюбляются в Сынхёна. После завершения ужина Джиён с Сынхёном убирают со стола и относят тарелки на кухню. Его мама с папой удобненько рассеиваются по дому в очень ненавязчивой попытке дать им побыть наедине. Это забавно и немного неловко, но он всё равно с радостью пользуется этой возможностью. К тому же, Джиён ждал услышать сынхёново «ну, я же говорил» ещё с того момента, как его мама уволокла Чхве на долгий разговор о саде. Джиёну даже хочется рассказать ей о зелёных детишках. Может быть, однажды ей даже доведётся встретиться с ними вживую – и, когда он облокачивается на край обеденного стола, эта мысль всё шире разрастается в его опьяневшем мозге, согревая изнутри. Джиён улыбается, теребя один из своих браслетов. Позволь себе быть счастливым. - Сейчас я спрошу, о чём ты думаешь… - начинает Сынхён, возвращаясь из кухни. – Но тебе нельзя отвечать «ни о чём». Уголки джиёновых губ поднимаются выше, он сглатывает смешок, стараясь держать лицо, когда Сынхён подходит к нему и обхватывает ладонями за предплечья. - Только если ты пообещаешь не тыкать меня носом в то, что я был неправ, - выдаёт своё условие Квон. - Блин. - Это сложно, знаю. Взявшись за сынхёновы бёдра, Джиён притягивает его к себе и не перестаёт улыбаться, когда его руки поднимаются выше, ложатся на его щёки. Ему даже не страшно, что их могут застать родители. Он до смерти хотел потрогать Сынхёна весь вечер, и ни одного из всех воодушевляющих касаний пальцев или колена под столом было не достаточно. Поэтому Джиён обвивает руками талию Сынхёна и прижимается ближе. - Я обещаю не тыкать тебя носом, - отвечает Чхве, крепче его обнимая. – Хотя тебе и так не о чем переживать. Джиён фыркает. – Эх, всё-таки придётся быть честным. - Скажешь ты уже? В его голосе звучат весёлые нотки; Джиён прикрывает глаза, когда Сынхён гладит его по голове. По телу растекается теплота, и он ухмыляется. - Я думал о твоих зелёных детишках. - О ком? – усмехается Чхве. - Я что, правда, никогда тебе об этом не говорил? – отстраняясь, спрашивает Джиён. Сынхён выжидающе приподнимает бровь. – Боже, это так глупо, - бубнит он, закрывая глаза рукой, но всё-таки смеётся. - И? Вздохнув, Джиён убирает руку и, поглядывая на Сынхёна снизу вверх, объясняет: - Когда я, эм, когда я в первый раз был у тебя дома и увидел твои мини-джунгли и то, как мило ты обращаешься с растениями, мне стало ясно, что для тебя это не просто работа. И это кошмарно сопливо, но ты любишь их и они, наверное, тоже любят тебя, поэтому… зелёные детишки, - скомкано подводит он, его голос затихает, потому что от выражения лица Сынхёна, он краснеет ещё сильнее, чем до этого. - Ты отвратителен, не делай так, - ворчит Квон. - Это я отвратителен? Посмотрите, кто заговорил, - отбивается Чхве и снова прижимает его к себе, бегло задевая джиёновы губы своей улыбкой. Он просто не понимает, как в одном маленьком поцелуйчике может скрываться столько убойной силы, однако когда Сынхён отстраняется, Джиёну кажется, будто бы он сейчас задохнётся. Он льнёт к нему навстречу, впиваясь пальцами в края футболки; у него тяжелеют веки. - Нам нужно… - Джиён сглатывает, во рту резко пересыхает. – Посуда. Хотя о помывке посуды он думает в последнюю очередь, куда интереснее ему сейчас самодовольная ухмылка Чхве. Тот будто бы гордится тем фактом, что из-за него Джиён разучился формулировать предложения. - Я бы с удовольствием, но не могу. Меня твой папа звал. Услышав эти слова, Джиён моментально приходит в себя, выпрямляется. – Серьёзно? - Да. Он просил меня прийти в гостиную, когда мы закончим с уборкой стола. – Сынхён приподнимает брови и кивает. – Да, это было супер жутко. Думаю, надо на всякий случай придумать план побега. Джиён цыкает и отталкивает его от себя, но Сынхён всё равно успевает перехватить его, прежде чем уйти. - Эй, не надо на меня так злобно смотреть, - мурчит Чхве, не в силах скрыть смешливые нотки в голосе, успокаивающе целуя его в висок. – Всё будет хорошо. Помоги пока маме, я ненадолго. Джиён слушается, нехотя позволяя руке Сынхёна соскользнуть с его плеча, когда они расходятся у лестницы. Но «ненадолго» затягивается уже на полчаса, и хотя десерт уже давно готов, но его папа и парень всё ещё пропадают на диване. Иногда оттуда раздаётся смех. А иногда там так тихо, что Джиён не может разобрать, говорят ли они вообще. Ещё у них работает телевизор, что мешает ещё больше – какой-то спортивный корреспондент обозревает какой-то футбольный матч или подобную херню, – и Джиён носится возле входа в кухню, сжимая в руках полотенце. Он не нервничает, это точно. Просто каждый раз, когда он пробует подглядеть за ними, у Ёнхвана на лице такая пугающая серьёзность, и это портит весь настрой Джиёна. - Золотце, хватит шпионить за своим папой, - отчитывает его Суджин, которая стоит за кухонным островом и украшает десерт свежими ягодами. Джиён рассеяно отмахивается. – Не мешай, я пытаюсь читать по губам. - Это нечестно. Он падает на дверной косяк и сокрушённо вздыхает. - Но они там, чёрт возьми, уже целую вечность, что они такое там обсуждают, что нам нельзя слышать? Суджин вздыхает. – Какая разница? Дай им поговорить по-мужски. - Поговорить по-мужски? – Господи, мне нужно ещё выпить. Обогнув всю кухню, Джиён хватает почти пустую бутылку вина и, выдернув пробку, делает глоток прямо из горла. Его мама, ухмыльнувшись, качает головой. - Я уверена, что Сынхён потом всё равно тебе обо всём расскажет, - поддразнивает она. Джиён вытирает рот тыльной стороной ладони, и на его губах тоже образуется маленькая улыбка. - Ну, вы же теперь с ним типа лучшие друзья, да? - Солнце, не надо так. – Суджин откладывает в сторону клубничину, которую держала в руке, чтобы посвятить Джиёну всё своё внимание. Она смотрит ему в глаза, но вскоре опускает взгляд, расправляя ладонями повязанный вокруг талии фартук. - Я понимаю, что повела себя неправильно тогда, и я прощу прощения, - начинает она голосом нежным, но полным искреннего сожаления, и это очень озадачивает Джиёна: он и не догадывался, что она так расстроилась. – Просто тяжело принять, что мой ребёнок уже не ребёнок. - Мам. Суджин снова расплывается в улыбке и, протянув руки, гладит Джиёна по щекам, не позволяя тому увернуться. – Не мамкай мне, - ворчит она. – Вот будут у тебя дети, и поймёшь, как это странно – проснуться однажды и задуматься, куда ушло всё время. Джиён думает, что в какой-то степени уже понимает это чувство, его плечи сразу как-то оседают: ему нужно перестать быть таким мудаком. – Я понимаю. Прости. Её улыбка чуть дёргается, но спустя мгновенье она уже снова во всю ухмыляется, ероша руками джиёновы волосы, отчего тот заливается смехом. - Ты сегодня был тихим, - подмечает Суджин, возвращаясь к десерту. - Я в курсе. – Джиён подносит бутылку вина к губам и делает маленький глоток. – Но сегодня не я был особенным гостем. - А он для тебя особенный, м? - Прекрати, - ноет он. Только его маму, судя по всему, не особо беспокоит то, что она просто невыносимо смущает его, хоть никто и не смотрит. - И я вижу, как он заботится о тебе… - ... прошу, хватит… - … я даже вспомнить не могу, почему боялась, что это – плохая идея, он такой хороший мальчик. Вежливый. И я до сих пор не могу поверить, что не пересекалась с ним в университете, так забавно. Она делает паузу, чтобы отдышаться, но Джиён всё равно не успевает вставить и слова. - Вы двое должны прийти и в следующие выходные. – Суджин тихо смеётся. – Вот, посмотри, я уже говорю о вас, как будто вы живете вместе. Наверное, я просто немного взволнована оттого, что ты, наконец, нашёл кого-то, кого можно привести домой к родителям, - тянет она, хитро прищурившись. Джиёну хочется кричать, он опускает бутылку на стол чуть драматичнее, чем планировал. - Мам, правда, это не… - Нет, - перебивает его Суджин, изогнув бровь; её тон не терпит никаких возражений. Джиён едва не подпрыгивает от такой резкой смены. Бросив тарелки с крем-брюле, она медленно поднимает на него взгляд. Выражение её лица одновременно устрашающее и нежное, она кладёт ладони ему на плечи и ещё долго просто смотрит на Джиёна, прежде чем заговорить. - Ты думаешь, что я этого не замечаю, но я замечаю: у тебя есть привычка не слишком хорошо к себе относиться. Поэтому не смей даже заикаться о том, что всё это ничего не значит. Что всё это обречено на провал только потому, что ты уезжаешь в конце лета и не хочешь себя обременять. Что это «не важно». Любовь – это важно! Важнее всего. И я хочу, чтобы ты прислушался к тому, что я сейчас скажу: жизнь очень коротка, и ты заслуживаешь испытать в ней столько, сколько сможешь. Твой папа и я, Нора, этот прекрасный мальчик, сидящий в соседней комнате… Мы все любим тебя, потому что ты этого достоин, и я не хочу, чтобы ты об этом забывал. Договорились? У Джиёна сжимается горло, он сглатывает и смотрит на маму, распахнув глаза, безмолвно и ошеломлённо. Глаза щиплет от слёз, и он опускает голову, издавая удушливо-хриплый смешок. Не то чтобы он стесняется плакать при маме, просто даже смотреть на неё сейчас как-то слишком. И несмотря на все попытки Джиёна сдержаться, его живот вздрагивает от резкого всхлипа, и он валится маме в руки, так же, как и всегда. - Ой, сынуля, я не хотела, чтобы ты плакал, - гугукает Суджин, поглаживая его по спине. - Как я мог не заплакать? Ты ужасный человек, - влажно ворчит он. Мама усмехается, покачивая Джиёна из стороны в сторону, пока тот сопит ей в блузку. Он обнимает её ещё крепче и не отпускает, мысленно проигрывая её слова снова и снова. Он хочет, чтобы заело. Хочет, чтобы их смысл дал корни и пророс у него в уме, заставляя в себя поверить. Джиён думает о том, сколько же людей все эти годы пыталось донести до него то же самое только другими словами, а он не слушал. Зато теперь слушает. Оторвавшись от мамы, он трёт своё мокрое и опухшее от слёз лицо и пытается ей улыбнуться, но улыбается по-настоящему только тогда, когда она игриво ерошит его волосы и смеётся. Джиён как-то неожиданно чувствует себя полностью измотанным; он делает осторожный вдох и порывистый выдох. Конечно же, именно в этот момент в дверном проёме появляется едва не пляшущий Сынхён, энтузиазм которого тут же затухает. - Извините, мне…? – Сынхён указывает себе за плечо, его лицо встревоженно меняется. - Нет, милый, всё в порядке, - отвечает Суджин, наклонившись, чтобы быстро чмокнуть Джиёна в лоб, и возвращается к барной стойке. – Я пойду отнесу это на стол. Присоединяйтесь, когда будете готовы. Взяв в руки поднос с десертами, она напоследок приободряюще смотрит на Джиёна и выходит из комнаты, цокая низкими каблуками по плитке. Он не понимает, чего ждёт его мама, он ведь не собирается признаваться Сынхёну в вечной любви прямо здесь, на кухне. Хотя было бы очень в тему, учитывая, что именно здесь они впервые и встретились. Джиён хихикает, и Сынхён моментально перестаёт хмуриться, он без раздумий преодолевает расстояние между ними и берёт его за руку, стирая с лица последние слёзы. - Что случилось? – спрашивает Чхве одновременно весело и озадаченно. Его губы неосознанно дёргаются, а голова накреняется набок, когда он, прикрыв глаза, кривит лицо – и от смущения, и от чувства ненормальности ситуации в равной мере. Может, дело в вине. - Моя мама напала на меня со всеми этими сопливостями, - отвечает Джиён, его голос звучит грубовато после его плаксивой вечеринки. Сынхён легонько дёргает его пальцы. - Мамы такое любят. Он смеётся, почти устало, кивает. – Это да. Улыбаясь, Джиён поддаётся странному порыву эмоций, взбушевавшемуся в груди, и подносит их сцепленные ладони к своим губам, целуя костяшки сынхёновых пальцев. Это не всё, но уже что-то. Остальное он может сохранить и на следующий раз. Следующий раз, когда он не будет немного пьян и эмоционально подорван. - Пойдём? – предлагает Джиён, игнорируя направленный на него многозначительный взгляд, и тянет их обоих к двери. Сынхён следует за ним без лишних слов, но Джиён знает, что они наверняка обсудят это, оказавшись у старшего дома. Он закусывает улыбку, когда они сидят с родителями за обеденным столом, благодарный маме за то, что она начинает рассказывать смешную историю с тех времён, когда она только стала учителем. Джиён слышал её достаточно часто, чтобы запомнить наизусть, но он не жалуется и не закатывает глаза, а просто слушает. И смеётся. И живёт моментом.