Room for Dreams

Ветер, обдувавший лицо, пугал Изаю почти так же, как бьющая, жгучая, нестерпимая боль, которая успела стать ему близкой, как кожа. Прикосновения холодные. Вокруг темно и не слышно ни звука. Он мог почувствовать вибрации воздуха, свистевшие около его ушей — пульсирующих, бесполезных кусков мяса, и он бы нахрен отрезал их, если бы ему вернули его флик-лезвие, — и рельефность мотоцикла под ним. В голове мелькнула мысль, что здесь нет никаких встряхиваний, шороха одежды или же простого трения. Ему бы хотелось верить, что это смерть пришла забрать его с собой, но он понимал, что это было не так. Он знал, что это могла быть местная дуллахан, а если и не она, то кто-то другой с добрыми намерениями. Последнее, что он чувствовал, были ветер, подувший в лицо, медленная пульсация крови, капля за каплей покидающая его горло, и его полуобнаженное тело, подвергшееся превосходной, стремительной болевой атаке.

***

Пробуждение было почти таким же, только на этот раз приносящим с собой мучительную агонию неизвестности. Его горло болело изнутри и снаружи, и в одно мгновение он понял, что им овладевает паника. В конце концов здесь был длинный узкий порез, сочащийся кровью, — Изая был уверен, что так оно и было, — но сейчас туго перетянутый бинтами. Когда он пытается разорвать их, его охватывает удушье от чего-то, что не является кровью, чего-то крепкого и подвижного, как ему кажется, поэтому он убирает руки от грубой материи и чувствует, как они смыкаются на пластике. Кто-то ловит его запястья до того, как он успевает дернуть эту конструкцию — это та же самая холодная хватка, сильная и уверенная. Он полагает, что она принадлежит Селти, но не может сказать этого с нужной долей уверенности, потому что он не слышит и не может увидеть ни одной чертовой вещи. Должно быть, он у Шинры. Но все, что он знает наверняка, — это то, что его держали где-то в качестве живой игрушки для издевательств и ебли и всего, что только можно придумать. Его руки опустились, и он почувствовал дрожь, накрывающую с головы до пят, от возрастающего приступа паники. Он не может видеть. Он не может слышать. Он не может дышать, и в следующее мгновение он чувствует, как другая пара рук прикасается к его лицу, а затем трубка — ему кажется, что это трубка, скорее всего соединенная с большой машиной, которая заставляла его грудь подниматься и опускаться, — наконец-то была снята. Он оставлен задыхающимся и содрогающимся, по-прежнему сдерживаемый ничем иным, как тенями Селти. Они совершенно не похожи на настоящие руки, от них не исходит ни малейшего тепла. Он приоткрывает губы, пытаясь вспомнить, каково это — говорить, но слегка вспотевшая ладонь теплой руки немедленно накрывает его рот. Затем свободную руку Изаи аккуратно поднимают, и ощущается ее единичное содрогание перед тем, как он все-таки закрывает рот. Не говори. Или… это то, чего он больше не может делать? Изаю снова пробивает дрожь, а горячие слезы скапливаются в уголках глаз, и только тогда он понимает, что они тоже затянуты бинтами, пугающе близкими и отвратительно мягкими. Он знает, как должен выглядеть под всеми этими повязками. Скорее всего, у него остался только один глаз, а другой вряд ли подлежит восстановлению. Сильная рука бесшумно ложится на его плечо, причиняя боль участкам кожи, рассеченным свежими шрамами. Другая, такая же сильная, приподнимает руку Изаи, чтобы он мог дотронуться кончиками пальцев к паре очков, к выпуклости носа, гладким щекам и мягким волосам. Шинра. Шинра, но почему? Он друг, но для Изаи всего лишь человек, не кто-то настолько близкий, потому что такого человека попросту не было, и Изая не сомневался в том, что его смерть не сильно повлияет на жизнь доктора. Вот так. Он не может спросить, а Шинра все равно никак не сможет ему это объяснить без полноценного общения. Они зашли в тупик. Изая бы попросил о смерти, если бы у него был голос. У него все болит и остались только три чувства и вместе с тем ничего, чтобы восполнить потери. Его уши болят, фантомная боль от длинного металлического прибора и привкус железа от крови все еще здесь. Его глаза — глаз, — его части тела, спина и грудь, там, где они были порезаны ножом. Его спина, его задница, изнасилованная и использованная как часть пытки, когда над ним надругался незнакомец. Все это вещи, которые он никогда не испытывал прежде и которые никогда не захочет повторить. Слезам каким-то образом удается упасть на его щеки. Он мог почувствовать, как они обжигают кожу, а заодно и болезненный давящий ком в горле, находящийся за еще одной глубокой раной.