Room for Dreams

Изая привык не спать по ночам, да и в любое другое время тоже, потому что сейчас ночь для него – это любое время суток, вне зависимости от действительности. Конечно, он все еще может уснуть, но только когда он представляет себе некие приятные вещи: длинную тонкую иглу, проникающую под его кожу, маленький укольчик, а затем долгожданное небытие. Закрытые глаза и смерть со спокойной улыбкой. Временами он пробует размышлять над тем, что следует дальше. Как правило, все, что только можно. И у всех этих видений есть только одна точка соприкосновения – возможность видеть. Он ведет длинные разговоры с людьми, которых он знает или же видит впервые в жизни. В его мыслях всегда присутствуют различные вещи, которые издают разнообразные звуки и хотят, чтобы Изая их слышал. Птицы, машины, еда, жарящаяся на горячей плите. Люди, изредка город. Так или иначе, кажется, будто они утратили свою привлекательность для него. В действительности же ничего из этого не имеет значения. Значение имеет только смерть. Он так сильно пытается почувствовать ее, словно она осязаема, и так сильно пытается найти в ней то наслаждение, которое раньше он всегда находил в жизни. Подъем ужасен. Большую часть времени он проводит в еще одном кошмаре, только более безмолвном и мрачном. Он не может вспомнить, каково это – быть спокойным, когда сожаления и страдания маячат поблизости от страха, крепко въевшегося в его сознание. Он плачет, пробует закричать и борется против любого прикосновения, потому что он не уверен в том, что это не кто-то, желающий причинить ему боль. Он задается вопросом, как же работает этот парадокс: как он может жаждать смерти и при этом все еще бояться малейшей угрозы для жизни. Большая рука, накрывающая его забинтованный лоб, теплая и тяжелая. Она кажется ему сильной, причиняющей боль. Паника накрывает мгновенно. Он брыкается, мечется из стороны в сторону, из-за чего его телу становится только хуже, а потом чьи-то руки смыкаются на его запястьях. Слезы невольно обжигают его щеки, как только другая пара рук пытается уложить его обратно на кровать. Он не сдается, продолжает молотить по всему, что попадается под руку, и плакать до тех пор, пока его тело, уставшее и потное, оставленное бесполезно дрожать на простынях, не сдается ради него самого. Он ненавидит это, ненавидит это так сильно. Ненавидит то, что руки поменьше исчезают, а другие нет. Они не спешат удаляться: сначала поднимают вверх его собственные, тем самым убирая их, чтобы не мешали второй паре рук приподнимать его рубашку или же просто что-то тонкое и лишенное какого-либо подобия штанин, выставляя этим все его тело напоказ. Они прикасаются к его коже, развязывают туго натянутые бинты и оставляют его дрожащим и обнаженным. Не смотрите не смотрите не смотрите – он хочет попросить их оставить его одного, не трогать и не смотреть на него, потому что он может чувствовать тяжесть сотен человеческих взглядов, устремленных на нечто грязное - на его тело. Это позор, откровенный, ничем не разбавленный. Он боится близости. Кто-то кладет руку на его плечо. Изаю начинает трясти, но рука никуда не уходит. Он притворяется, что не существует, притворяется, что он находится где-то еще, воображает свет. Ему все еще слишком больно, чтобы заснуть, но он старается вести себя абсолютно неподвижно, пока руки не исчезнут. Его грудь снова тяжелеет, но сейчас он хотя бы лежит под несколькими слоями ткани. Рука, лежащая на плече, по-прежнему там. Она опускается вниз, чтобы приподнять запястье Изаи над матрасом. Он пытается отдернуть ее, но ничего не выходит. Напуганный прикосновением, он не может прекратить думать о тех, старых. Они по-прежнему здесь, во всем, что он чувствует. Изая паникует, но страх переходит в настоящий шок, когда его пальцы прикасаются к шее и воротнику владельца той руки. Здесь бьется пульс, но что еще более важно, так это сила, преподнесенная ему этим движением. Словно ему говорят, что здесь он в безопасности, что он может причинить боль этому незнакомцу, несмотря на слабость его собственных конечностей. Его большой палец задевает тканевую выпуклость, Изая ощупывает ее, чтобы понять, что это. Галстук-бабочка. Его губы двигаются. Ши-Шизу-чан?