Room for Dreams

Изая все понимает, как только это животное открывает свой рот, чтобы что-то сказать, — их пальцы по-прежнему прижаты к губам друг друга, как если бы они были возлюбленными или кем-то такими же близкими, и это кажется таким смешным. Хейваджима Шизуо — монстр. Он другой, потому что он является монстром не только из-за своей огромной силы и неконтролируемой ярости, но и из-за своей нелепой сентиментальности, социальной неловкости и странной проницательности, что делает его совершенно непредсказуемым и слишким-похожим-на-человека. Он монстр, потому что действительно собирается помочь Изае. Ведь где-то в его тупой башке живет мысль, что, заставляя Изаю жить, они делают это ему во благо. Слезы останавливаются, и Изая чувствует, что Шизуо готов уйти, но вместо этого опускает руки на голову информатора — это отчаянная мольба о том, чтобы мечта стала реальностью. Вся эта ситуация такая жалкая. И если он еще не ненавидит все, что его окружает, то он, возможно, ненавидит себя за это. Он не знает, что для него теперь нормально. Он не ожидает того, что Шизуо правда даст ему то, чего он хочет. Но после длительной паузы, образовавшейся между ними, он начинает думать, что это животное все еще может удивить его. Он чувствует сильную хватку на своих плечах — достаточно сильную, чтобы причинить боль, к которой ему следовало бы уже привыкнуть, ведь все его тело и так изрезано вдоль и поперек, а на остальных местах цветут яркие синяки. А потом он чувствует вибрации, исходящие от вновь появившихся голосов, быстрые потоки воздуха, образующиеся от горячего дыхания, ярость, исходящую от Шизуо, и легкий рывок за его руку. Изая понимает, что третья пара рук пытается оторвать от него Хейваджиму. Он умрет, ему удалось этого добиться, и сейчас Шизуо убьет его, заберет всю боль, скопившуюся в нем. Ничего… Изая понимает, что он начинает паниковать, думать об исчезновении отсюда. Он возвращается в свою раковину прежде, чем осознает, что происходит. Он ничего не замечает, перестает чувствовать, двигаться и становится одним большим сгустком страха, боли и пустоты. Он остается в таком состоянии достаточно долгий период. И когда он наконец-то приходит в себя, он один. Он думает так, но — Он по-прежнему лежит неподвижно, стараясь задержать дыхание и исчезнуть. Он жив. Он жив, и если он станет маленьким и невидимым настолько, насколько это возможно, то он будет в безопасности. Это похоже на игру, в которую ему нравится играть с самим с собой, когда поблизости нет ничего, кроме тишины, тьмы и страха. Большую часть времени его что-то прерывает: руки, холодная бесформенная веревка или простая невероятная боль. Иногда у него случаются атаки — что-то вроде них, — он точно не знает, как это еще можно назвать, но в эти моменты с совершенной, отвратительной ясностью ума он переживает все, что с ним случилось, заново. И это самое худшее, что бывает в его распорядке дня. Да, это худшее — он худший, это невероятно ужасно, болезненно жутко, и Изая ничего не может с этим поделать. Вечная паника. Почему все должно быть именно так? Уж лучше умереть, чем чувствовать все эти страдания, страх, окружающую мерзость. И он ничего не может поделать со своим страхом смерти, потому что он жалок. И иногда он позволяет себе плакать, но только когда его перегруженное сознание видит возможность вновь встретиться с безнадежностью и отчаянием. Жалкий. И сейчас один из таких случаев. Он перестает быть невидимым и начинает всхлипывать. Притворяется, что он издает хоть какие-то звуки. Притворяется, будто он может их слышать. Подносит руки к лицу, и позволяет страданиям унести его, и острой, как стрелы, боли пронзать и разрывать его плоть. Кто-то прикасается к нему. Прикосновение нежное, едва ощутимое, приходится на область чуть выше его локтя. А потом оно исчезает. Здесь открытый участок кожи, так что это невозможно. Изая безнадежно надеется, что это все происходит в его голове. К нему снова прикасаются. На этот раз это пальцы, смахивающие непроизвольные слезы с кончиков его собственных. Когда это происходит, Изая чувствует, будто он падает в пропасть. Нет, нет, пожалуйста, пожалуйста, уходите, пожалуйста, не причиняйте боль — Н-нет, он бы не возражал, но — но — Успокойся. Это написано на нежной (исполосованной отпечатками веревок) коже его ладони. Две руки хватают одну его перед тем, как палец начинает медленно и осторожно выводить на ней хирагану. Кто-то возится с проводами и чем-то еще, подсоединенным к другой его руке. Конечно же, здесь снова находятся два человека. А может они никуда и не уходили. Прости за то. Длинная пауза. Палец Шизуо — должно быть, палец Шизуо — повторяет предложение еще раз перед тем, как написать другое. Ты не можешь говорить о таких вещах. Почему нет? — удивляется Изая. Может ли Шизуо слышать, как быстро и испуганно бьется его сердце? Есть ли здесь где-нибудь кардиомонитор — нет, конечно, он должен быть. Но это ли причина, по которой Шизуо не убьет его, несмотря на свой явный и обоснованный интерес в его смерти? Это потому что он выглядит таким же разрушенным снаружи, каким он чувствует себя внутри? Потому что Шизуо жалеет или ненавидит его настолько, что он не может сделать ничего милосердного по отношению к нему? Жалкий. Шинра и Селти беспокоятся о тебе. Если это так и есть, то он может заботиться меньше. И снова выступают слезы, появляются болезненно надломленные всхлипывания. Он погружается прямиком в глубины ненависти и жалости к самому себе, которыми он упивался до этого. Он не хочет волноваться. Он даже не хочет помочь. Изая просто хочет умереть.