Room for Dreams

Изая всегда думал только о себе. Не то чтобы он ничего не может с этим поделать — черт, он мог бы заботиться о ком-то, если бы попытался, и он пытается — или пытался, — только как ученый, изучающий лабораторных крыс. В его заботе не было никакой симпатии и тем более доброжелательности. Только нарциссическое самоудовлетворение мужчины, которым он являлся раньше, — правильно, того самого мужчины, который все делал только для собственной выгоды, который смеялся над неудачами других и с радостью наблюдал за умирающим человеком, да так, словно оказывал этим честь. Он всегда лучше всех знал, как манипулировать людьми. Это означает, что он думает о других, но сам остается обезличенным. Это значит — нет, ничего не значило. Ему нелегко примириться с тем, что нужно думать о всех этих вещах в прошедшем времени, но, опять же, он ничего не может поделать с этим — с фактом, что он начинает понимать значение выражения «быть пустым внутри». Сегодня хороший день. Он не чувствует вибрации пола под своей кроватью. У него нет ощущения, будто кто-то невидимый сидит или стоит, нависая над ним. И он не дышит под постоянной угрозой параноидальной истерии. Он чувствует себя в относительной безопасности, что означает возможность справиться с обычными вещами вроде мышления. Единственная проблема состоит в том, что мысли не приносят ничего, кроме скуки, когда о них не с кем поговорить. И это, конечно же, только напоминает о жестокой бессмысленности всего этого. Он ни с кем не поделится своими мыслями, ни сейчас, ни потом — вообще никогда. Вот и все — никаких дискуссий, сомнений, выбора. Он никогда не сможет визуально оценить ответ или услышать изменения в тоне голоса. Он никогда не будет говорить под личиной другого человека. Он никогда не сможет больше кем-нибудь манипулировать, но — но — он хочет, чтобы поблизости был кто-то, кому это совершенно не важно. Ему нужен кто-то, с кем можно позабавиться, — правильно, кто-то достаточно уязвимый, возможно, кто-то вроде — Шизу-чана — или, если бы он просто мог немного пообщаться — да, этого может быть… достаточно… Ощущение охватывает внезапно, заставляя Изаю затрястись всем телом. Он все сразу же понимает, чувствует изменение в воздухе, легкое повышение температуры, а затем следуют воспоминания о руках на его бедрах. Они были такими же теплыми, а люди стояли вокруг него, все было так же, как и сейчас — Он чувствует, как что-то падает ему на колени, и это настолько реально, что вырывает его из очередной атаки чувствительного воспоминания со всеми пикантными подробностями фильма в жанре экшн. Человек не подходит ближе, не пытается прикоснуться к нему, отодвигается — да, он уверен, что оно отодвигается, — и останавливается там, где его конечности не могут случайно дотронуться до Изаи. Оно наблюдает за ним. Он может почувствовать это, и в этом ощущении лежит крайне отвратительное чувство, словно его тело принадлежит не ему. Словно его разоблачили и увидели жуткий беспорядок, в который он превратился. Какое унижение. Он снова желает, чтобы у него была возможность умолять их отвернуться, не смотреть, просто игнорировать его существование, дать ему умереть, исчезнуть — Он подпрыгивает, как только другой объект — легче, чем до этого (возможно, одежда), — едва касается его груди и приземляется рядом с его рукой — той, что сравнительно функциональней. Ему кажется, что нужно подобрать ее. Так что он действует, не думая из-за страха, поглотившего его; да и если бы он мог мыслить здраво, его оставили бы одного или убили еще раньше. Изая неуклюже поднимает вещицу, пытаясь понять, что это. Он не может двигать своими конечностями достаточно хорошо, поэтому роняет ее с первой попытки, и ему приходится взять дрожь под контроль, чтобы попытаться снова ее найти. У него не получается, но другой объект, о котором Изая успел забыть, по-прежнему здесь, так что он поднимает его обратно. Очки. О-ох, это… это он… Изая проглатывает всхлип, застрявший в горле, и пытается не думать слишком много, пока медленно кивает — разрешение дано, спокойствие едва вернулось. Он не знает, как так получилось, но он доверяет Шизуо в достаточной степени, чтобы подпустить ближе, забрать страх, стереть тени неким светом, который он излучает. Он приближается, пол и кровать слегка подрагивают, и, скорее всего, Шизуо пододвигает стул по направлению к Изае, так что он снова ощущает тепло, исходящее от него, — его рука медленно поднимается к губам Шизуо, и он чувствует контуры приветствия. Лучше сегодня? Изая позволяет своим собственным губам ответить с помощью опустившихся уголков. Этого ответа должно быть достаточно. Он чувствует, как Шизуо улыбается в его пальцы. Это хорошие новости. Это — это расстраивает, если честно, что Шизуо полностью пропустил такое простое замечание. Он единственный, кому Изая может доверять, так что, может быть, если он попытается чуточку сильнее, чтобы понять — Послушай, — двигает ртом Шизуо, и если бы Изая мог, то он бы рассмеялся над очевидной глупостью этой просьбы. Шизу-чан как всегда бесчувственен — или более удачным словом будет неуклюж. Он не подразумевал этого, не хотел обидеть Изаю и, кажется, до сих пор не уловил иронию сказанного. Изая не торопясь кивает, игнорируя свежий поток головной боли, вызываемый этим небольшим движением. Ты больше похож на самого себя, и это все. Изая вертит головой из стороны в сторону — медленнее в этот раз — и потом нерешительно прижимает свободную руку к своим губам. Это нелегко и больно. Его конечность слишком тяжела, чтобы ее можно было поднять после пережитого возбуждения, но в Шизуо есть хоть какая-то капля приличия, чтобы сразу же понять действия и заменить руку информатора своей. Я никогда не смогу стать собой снова,— объясняет Изая. Слишком грубо — Шизуо отпрянул, но только после того, как Изая уловил небольшую дрожь, пробежавшую по нему в момент понимания. Ты можешь, — он пытается.— Тебя не так легко сломать. Ах — снова эта боль в глубине его горла… но… слезы причиняют слишком много боли, и этот день должен был быть хорошим… Это разрывает грудную клетку до того, как он успевает остановить всхлип или, возможно, ничего больше поддернутого глухого ломающегося или надломленного вздоха. И он бы хотел его слышать, чтобы подтвердить опасения, но это бесполезно и глупо, и ужасно. И мысли причиняют боли больше, чем сами слезы. И слезы начинают жечь в его глазу, и это отвратительно, постоянно болящая выдолбленная дыра — Как так получилось, Шизу-чан? Как получилось что? Мне страшно. Я хочу умереть, но боюсь. Он думает. Он думает о хороших днях и простых вещах, вроде общения с Шизуо. Он ловит себя на том, что пытается все исправить, сделать лучше, и это несмотря на то, что он должен был сдаться уже очень-очень давно. Ты этого не хочешь, — двигает губами Шизуо, но конечно же пальцы Изаи обдает легким теплом, потому что Шизуо идиот, и все время проговаривает вещи вслух. —Ты не хочешь умереть, Изая. Он не может остановить поток слез. Шизу-чан должен был понять, но сегодня полностью везде не прав. Только тогда матрас неожиданно прогибается рядом с Изаей. Он подпрыгивает и бесполезно двигает головой из стороны в сторону — больно, — но, конечно же, ничего не видит. Он один и уже напуган, думает: что если это вовсе не Шизуо сидит на кровати рядом с ним? Что если это кто-то другой? Он протягивает руку вперед, чувствует, как она соприкасается со знакомыми длинными рукавами и манжетами жилетки. Шизуо перемещает руку Изаи обратно к своим губам, улыбается сквозь его пальцы, и Изая читает: Это называется надеждой, придурок.