Room for Dreams

В какой момент — когда, как, и почему — Шизуо начал надеяться на такие моменты — Изая относительно спокоен, его разбитые осколки собираются вместе за один раз, и честные слова, которыми они обмениваются сквозь пальцы и губы, тихие ласки, крепкие объятия? Для Шизуо, это могло произойти из-за того, что надежда всегда была тем, за что можно зацепиться — бесполезно, конечно, далеко от самоконтроля и никогда не больше, чем какая-то расплывчатая почти-цель. Надежда всегда была его пассивным средством подтверждения — что он не совсем хороший человек, независимо от того, кем он хочет быть, а также, что он способен измениться. Возможно. Как-нибудь — и он не знает, не имеет ни малейшего понятия, но об этом полезно думать. Это делает все обстоятельства немножко лучше даже в худшие из времен. Шизуо не может прекратить думать о том, чтобы для Изаи это стало чем-то большим, чем это есть сейчас. У него всегда была сравнительная стабильность в жизни, без надежды на нечто большее, но Изая другой. Ему вдруг не хватает этого — фундамента, который позволит перестроить на нём остатки теперешней жизни. Может быть, ему многого не хватает. Может быть, он страдает из-за этого и из-за боли и страха, но это только является ещё одной причиной научить его чему-то вроде этого — что всё наладится. Всё определённо станет лучше. Шизуо надеется на моменты спокойствия и близости, потому что всё это ещё один шаг вперед. Панические атаки Изаи никуда не делись — и, да, менять его повязки до сих пор невероятно трудно большую часть времени — но даже Шинра признаёт тот факт, что у него действительно наблюдаются улучшения. Дело в том, что только Шизуо заметил помимо этого и его улучшения в самочувствии. Так что, возможно, он единственный, кто думает об этом, о помощи и самому себе во время помощи Изае, но он уверен, что пока не сошёл с ума. Чувство должно быть реальным.

***

Я не могу. Шизуо качает головой из стороны в сторону и кладёт руку на одно из костлявых плеч Изаи. Он трясётся, но это ещё не панически пораженные содрогания, которые Шизуо научился распознавать. Он до сих пор не совсем понимает, что ему следует делать каждый раз, когда это происходит, так что Изая, должно быть, привык получать неуклюжие объятия, рождённые от неловкого отчаяния — всегда достаточно хорошие, чтобы удержать Изаю на месте, чтобы он не причинил себе ещё большего вреда, и, в конце концов, Шизуо не хотел бы нести бремя вины, если бы подобное всё же случилось. Он не хочет, чтобы Изае было больно, не хочет, чтобы у него случались эпизоды панических атак, вызванных воспоминаниями, потому что боль означает вину и странное беспокойство, которое создаёт бесконечный поток безумных мыслей в его голове. Возвращение к жалости по отношению к Изае и сохранение желания к этим вещам ведёт его к сильнейшим попыткам. — Я пойду с тобой, — обещает Шизуо. В этом нет никакого смысла, — следует ответ Изаи, — Никакого, если они бесполезны. Недавно он перестал вдыхать воздух в слова — так что теперь нет никакого нервирующего шёпота — зловещего звука, вроде ветра, разносящего мёртвые листья по округе, ничего, что напоминало бы Шизуо о шраме, спрятанным за занавесом из белесых и зубчатых линий стежков, или скоб, или ещё какой-то неведомой херни, которую пришлось использовать Шинре, чтобы закрыть её — рану с того времени.  — Я уже говорил тебе, — начинает спорить Шизуо, — Всё станет лучше. И тебе не придётся волноваться о том, что люди пялятся — Уголки губ Изаи поднимаются, становясь ухмылкой, а его грудь поднимается и опускается, будто он смеётся. Иногда он делает это — смеётся, почти улыбается — но никогда из-за того, что ему искренне смешно. Обычно это походит на жалость к самому себе, что-то тёмное, горькое и злое. Напуганное. Грустное. Если он и правда над кем-то смеётся, то только над собой. Они в любом случае будут пялиться, Шизу-чан. Они знают меня. Он на секунду останавливается, наклоняет голову в одну сторону, и все его мышцы напрягаются от боли, которую он, скорее всего, начинает чувствовать снова в отсутствие старых медикаментов. Его дыхание убыстряется и замедляется, рот открывается, чтоб набрать в лёгкие воздуха, чтобы затем выдохнуть его обратно. Первый такой день — малодейственное облегчение боли, недостаточное и не такое сильное, как раньше — оставили Изаю содрогающимся в рыданиях, просящим избавить его от этого, на что Шинра качал головой, выглядя сочувствующим и извиняющимся, но всё равно непреклонным. Шизуо хотел сделать что-нибудь — снять его с препаратов постепенно, или же дать ему восстановиться ещё чуть-чуть перед тем, как отнять наркотики — но Шинра смог убедить его не вмешиваться. — Мы не можем так поступить, — пробормотал он, — Если мы увеличим дозу, то его тело окончательно перестанет производить естественные болеутоляющие. Он может даже впасть в медикаментозную кому, Шизуо-кун. Это потому, что он слишком сильно от них зависит. Более постепенно, значит, что будет слишком поздно к моменту, когда он наконец будет в состоянии надлежащим образом снизить потребление. Конечно, звучит так себе, но сам Шизуо не врач, так что он ничего не может поделать с желанием сделать что-нибудь, когда блохе больно. Возможно, он и не послушался бы Шинры, если бы не слышал о таких вещах раньше. Старая мудрость гласит, что, чтобы почувствовать себя лучше, нужно сначала почувствовать себя хуже. Он сидел, стиснув зубы из-за этого, потому что слово Шинры несёт больше веса, нежели слово Шизуо, и потому что он боится нести ответственность за действия, которые он мог совершить, но — даже так, он по-прежнему принимает возможность извиниться. — Я знаю, что тебе больно… Изая трясёт головой, пытается вернуть свою руку обратно, Шизуо покорно её отпускает. Не создается впечатления, будто он плачет, но в этом есть что-то, связанное со стрессом из-за попыток поправиться и страхом, прилагающимся к этому стремлению, твердящим, что он никогда не сможет сделать этого. Это вытягивает физическую боль наружу, заставляет сжаться в тугой комок с руками, обхватывающими себя вокруг грудной клетки — Шизуо наклоняется над ним — волнуется, делает всё так, как Шинра научил его, чтобы не задеть провода и трубки, отходящие от все более хрупкой кожи Изаи. Беспокоится, что он не достигает и половины того прогресса, который, как Шизуо хочется верить, уже есть. И, конечно же, с Изаей в таком состоянии невозможно говорить напрямую, так что Шизуо только несчастно улыбается и ждёт, опуская руки на колени. Изая не расслабляется даже спустя несколько минут. Простое ожидание кажется чем-то неправильным, когда уже прошло столько времени, поэтому Шизуо вздыхает и разглаживает ткань, покрывающую его плечо — то, что он сжимал в руке до этого. Спустя многочисленные попытки и неплохо помогающие ошибки, он выяснил, что это одно из мест, к которым Шизуо может прикасаться, не вызвав при этом особо сильной контрреакции от Изаи — так что он уверен, что всё будет в порядке, и, может его действие не так полезно, но уже больше, чем ничего. Изая вздрагивает, отодвигаясь подальше, в его дыхании присутствует быстрая заминка, означающая страх. Не прикасайся ко мне. — Прости, — шепчет Шизуо. И он притворяется, будто Изая может каким-то образом услышать сказанное, когда он поворачивается, чтобы уйти.