Room for Dreams

Он не знает, как долго не спит — и действительно ли находится в сознании прямо сейчас, а не просто мечтает, периодически впадая в бессознательное состояние, возвращающее в жаркую, болезненную, беспокойную череду ночных кошмаров и слишком сильных приливов эмоций. Так и проходил день — ночь, утро, вечер, он никогда не узнает — и, может быть, Изаю даже не должен больше волновать факт того, что он впредь не может отличить фантазии от реальности. У него ничего не получается с этим поделать. Кто-то держит его за руку, но он почти готов поклясться, что слышит их шепот — ему, возможно, или кому-то, кого он вовсе не видит — пока не улавливает быстрое мерцание, острый, как игла, поток света. Он представляет лицо, улыбку, грустные карие глаза. Нечто желтое — в его постепенно разлагающемся мозгу нет слов, чтобы описать это лучше. Ему представляется слабый звуковой сигнал, как дельфин, уплывающий вдаль — разделенный милями и милями и бесконечными галлонами с водой — и запах антисептика, конечно же, здесь есть тоже. Конечно же, он ни о чем этом не думает — возможно, мечтает, предположительно, не обрабатывает никакие ощущения — позже, тяжелые времена и страх — в память об этом, но сейчас все спокойно, и только этого уже достаточно. Все перестает быть таким болезненным, эта пульсирующая боль в горле и всестороннее давление, приходящее перед приступом слез. Он просыпается. Звуковой сигнал пропал, а вместе с ним шепот, и лицо и свет. Антисептик все еще здесь, и рука сжимает его руку, но прикосновение теперь кажется тяжелым, и горло горит при каждой попытке вздохнуть. Не потому что близится приступ — он не хочет плакать, так что, может, он был в сознании все это время, а может, он все еще спит; может, он слишком устал, чтобы чувствовать — а потому, что он ненавидит этот запах и все, что с ним ассоциируется. Отвратительно. Его руку быстро сжимают. Изая со слабостью поворачивает голову в сторону. Если это все-таки сон, то он снова может что-то увидеть. И рука исчезает, как очередной фрагмент вымышленной реальности. Она возвращается, пугает его, ложится не на его ладонь, плечо или руку — места, на прикосновения с которыми он реагирует чуть спокойнее — а на мягкие бинты, перевязывающие его разрушенные глаза — постоянное давление, странное, новое и несущее угрозу. Паника расцветает в его животе, груди и горле. Ему не больно, но все кажется неправильным. Слишком близко. Движение слишком дерзкое, слишком личное, и что-то похожее на злость и стыд, а потом и на откровенное унижение поднимается, чтобы задушить его. Именно так он и понимает, всегда, что это Шизуо, и, по крайней мере, не сон. Давление небольшое, едва ощутимое и откровенно нежное, но оно напоминает Изае о призрачной боли, которую он желает забыть, страхе, шоке. Сразу же его накрывает осознание, что он не может прекратить думать о том, чего не вернуть. Он не может прекратить думать о том, что сказал ему Шизуо. Отпусти, — он шевелит губами; грудь разрывается от внезапного содрогания. Уходи. Шизуо снова поднимает руку Изаи — больше не соединенную с каскадом кабелей, шнуров, проводов, или труб, так что действие дается проще с любой стороны — и говорит с мягкими подушечками его пальцев. Я не могу. Пожалуйста. Эти слова ранят, пугают его. Он знает, что они значат, помнит. Ши — Шизу-чан, я не могу — Мне нужно у тебя кое-что спросить. Изая возвращается в изгиб матраса, в действительности ему негде спрятаться, и он просто хочет вернуться ко сну, мечтать о шепоте, ярко-желтых улыбках и других механических признаках жизни. Я не могу остаться навсегда, — объясняет Шизуо, и опустившиеся после уголки его губ удивительно отдают сожалением, из-за чего у Изаи почти возникает желание обладать необходимым количеством энергии, чтобы спросить, почему. Естественно, он этого не делает. Шизуо продолжает, повторяет каждые несколько линий, нервно при этом дыша. Что ты собираешься делать, когда меня не будет рядом? Изая качает головой; он не знает. Возможно, он умрет — вообще-то он уверен, что так и произойдет, когда его бросят, устав от его пустой оболочки, жалости к себе и паники. Это не имеет значения, и ему все равно — ему нет необходимости куда-то идти, ему никто не нужен. Смерть не самый ужасный выбор. Только Шизуо этого не понимает. Тебе сколько, — у Изаи уходит какое-то время на то, чтобы уловить вопросительные нотки, тон, который ему не дано услышать, только распознать, — двадцать пять? Он этого не отрицает, не двигается, так что Шизуо решает интерпретировать это как согласие, поэтому продолжает. Ты не можешь отбросить коньки так рано, вне зависимости от того, кто ты или как сильно я тебя ненавижу. Ненавижу тебя, — о, Изае это известно, но в последнее время все забывается. Вероятно, он растерял большую часть своих способностей, кроме того — этот Шизу-чан невидим, спокоен. Он не прибегает к насилию и является единственной преградой между Изаей и полной изоляцией. Его губы, и руки, и неловкость, и — он старается, правда. Если бы не старался, то не был бы здесь, рядом с Изаей, испытывающим только намек на истерику. Изая бы не поверил, что он не сделает ничего ужасного — правда в том, что последние дни он все меньше вспоминает о том, что изначально положительно отнесся к присутствию Шизуо, думая о том, что он дарует ему смерть. На самом деле, только с Шизуо будущее кажется далеким настолько, что он вовсе не думает о смерти. И — и — я не хочу об этом думать, — умоляет он. Если бы ты просто — Но Шизуо уже мотает головой из стороны в сторону, говоря что-то новое, и Изая не успевает вовремя, не затыкает свой собственный рот до того, как становится слишком поздно, и смысл теряется. Ему нужно подождать, не двигаясь и не понимая, пока Шизуо не осознает необходимость повторить сначала — и он повторяет. Сначала он издает «ах», а потом — Я не оставлю тебя до тех пор, пока ты не будешь в порядке сам по себе, — еще одна короткая, неудобная пауза, — так Изая понимает, что это не было частью первого заявления, — Я не думаю, что это хорошо для меня. Я не могу оставить тебя одного, но хочу быть вольным в занятии своими собственными делами, как раньше. Никто тебя не останавливает, — хочет отметить Изая. Ты мне ничего не должен. Ты просто эгоистичный идиот, считающий, что может все исправить, а потом уйти — Так что я делаю это не только для тебя, — прерывает поток мыслей Шизуо. — это дает тебе гарантии — что я действительно помогу тебе, в чем захочешь. Просто реши. Ты всегда был хорош в достижении поставленных целей, так что думай в этом ключе. Ты — эм — ты победишь, если решишь, чего хочешь. Что угодно. Я помогу тебе. Мы поможем тебе поправиться, что, к сожалению, подразумевает и это тоже… И вот снова аккуратное прикосновение кончиков пальцев Шизуо к разрушенным остаткам глаз и глазным впадинам, крови с привкусом металла и бинтам. Изая чувствует, как грудь снова сжимается, беспокойная неуверенность выцарапывает себе путь, съедая его изнутри. Он хочет закричать, единственный раз, хочет сражаться и победить, но он говорил себе это раньше, говорил, что прошлое не может быть стерто. Это факт, и он управляет людьми так же просто, как если бы это был Бог собственной персоной. Он знает, что делает, и в то же время нет, но все должно наладиться. Шизу-чан идиот, но это только из-за того, что он может сидеть рядом с Изаей и давать ему одновременно все основания и ни единого повода, чтобы бороться. Он идиот из-за того, что предлагает себя в качестве прочной, стабильной основы в обмен на обещание, что он не будет всегда рядом. Скажи мне, Шизу-чан… что именно я должен буду делать, когда мой единственный источник надежды исчезнет…?