I Hate Everything About You

      Ребекка размеренно дышала, заснув на подлокотнике мягкого дивана. Елена лишь улыбнулась, накидывая на блондинку свой плед, а потом покинула их «кинозал», выключив гудящий телевизор с заставкой фильма. Спать не хотелось. Зато очень хотелось есть, вернее пить, и желательно из чьей-нибудь теплой артерии. Путь к желанному оказался перегорожен. — Какая приятная встреча, — улыбнулся Элайджа, когда брюнетка врезалась в него, неожиданно появившись из-за угла. — Ребекка уснула в гостиной, — кивнула девушка в сторону названной комнаты. — А я хочу пить. — Мы можем поговорить, Елена? — Майклсон привычным жестом поправил манжеты на рукавах идеально отглаженной рубашки, стараясь не смотреть в лицо собеседницы. — Конечно.       Елена без эмоций была наблюдательной в мелочах, а в таких крупных промашках и подавно. Нет, ее не пугала чрезмерная таинственность старшего Майклсона или его нетипичное поведение, зато был интерес. Что могло произойти такого, что это вышибло из равновесия самого спокойного из семьи древних?       Кухня в этом доме была под стать обитателям — шикарная и совершенно идеальная: от блестящих стаканов на барной стойке до матовой черной бытовой техники и тумб из красного дерева.       Елена достала себе пакет крови из холодильника и, поморщившись, стала потягивать ее через трубку катетера. Элайджа сел на один из высоких барных стульев и, немного рассеянно обведя помещение взглядом, начал разговор: — Тебе стоит быть осмотрительнее: Катерина может захотеть отомстить тебе. — И за что я в немилости у беглянки? — поинтересовалась Елена, совершенно не ощущая беспокойства по данном поводу.       За несколько лет с ней произошло много ужасных событий, среди них было и появление Кэтрин, и ее угрозы, но страх перед Пирс померк, ведь каждое следующее событие приносили в жизнь Гилберт еще более ужасных злодеев. — Ты раскрыла мне глаза на сущность Кэтрин, а она такого не прощает.       Как бы там ни было, разве может сиротка Катерина Петрова сравниться в жестокости с Никлаусом Майклсоном? Его отцом? Странниками? Сайласом? — Спасибо за предупреждение, Элайджа, — Елена точным броском забрасывает пустой пакет в корзину для мусора, а потом садится рядом с древним, склоняясь к нему так, что их лица разделены несколькими миллиметрами, — но Пирс не сможет что-то мне сделать: у меня не осталось близких, нет парня, друзей, а живу я в доме мужчины, который готов ее убить при первой возможности. — Ты на самом деле ничего не чувствуешь? — Майклсон, как завороженный, не мог отвести взгляда, прервать их контакт.       Что-то в этой девушке было странным: Елена Гилберт, словно магнит, постоянно притягивала к себе внимание Элайджи. Древний никак не мог понять, почему именно она: брюнетка не была такой же наивной, как Татия, не была безрассудной и подлой, как Кэтрин. В Елене вообще не было чего-то необычного. Именно в этом Элайджа убеждает себя последние несколько лет. — Вот сидишь ты передо мной: красивый, мужественный, опасный… — взгляд карих глаз скользит по лицу мужчины, на секунду замирая на губах. — Я помню твой поцелуй: ты прекрасно целуешься, Элайджа. Я так же уверена, что Кэтрин была влюблена в тебя не только за внешность… Но даже все это не вызывает во мне никаких эмоций.       Елена довольно улыбается и уходит с кухни. Ну, пытается уйти. Если точнее: брюнетку просто ловит за руку Элайджа, внушает вернуться обратно и выслушать его. — Тебе нравится думать, что ты можешь управлять кем-то столь похожим на Кэтрин? — интересуется вампирша, вновь усаживаясь на высокий стул. — Конечно, она тебя обманула, так почему бы не отомстить за это мне? — Как всегда проницательна, — недовольно кидает Элайджа, но даже осознание того, что он просто срывает свою злость на невиновного, не останавливает вампира. — Мне придется повториться, но ты — идиот, — Гилберт опирается локтями о столешницу и прячет лицо в ладонях. — Если тебе это нужно, то можешь выговориться и отпустить меня. — Знаешь, Елена, чем страсть сильнее, тем печальней бывает у нее конец… Сейчас Элайджа чувствовал себя потерянным, разбитым и полностью опустошенным. Он даже не мог припомнить, когда в последний раз был таким: на ум приходила только смерть братьев. Эта мысль заставила Майклсона поморщиться, признавая неприятный для него факт: Катерина стала для него частью семьи. — Ты все-таки пришел, — словно не веря своим глазам, прошептала Кэтрин. Майклсону хотелось верить, что Пирс на самом деле рада этому факту, но он не был наивным глупцом. Он и так слишком много раз верил ей, когда она врала. Он слишком долго сдерживался, не давая себе сорвать ярость на любимой женщине. Слишком много «слишком» для их короткого романа. — Если ты собираешься оправдываться, Кэтрин, то не утруждайся, — это холодное «Кэтрин» больно бьет по вампирше. Элайджа никогда раньше не называл ее этим именем при личном общении. — Я уже знаю все, что ты можешь мне сказать. Твоя гордость, твое раздутое самомнение: все это помогало тебе врать мне, но я больше не потерплю с собой такого обращения.       Кэтрин, кажется, собирается перебить монолог мужчины, но оказывается схвачена за горло за мгновение до того, как слова срываются с ее губ, оборачиваюсь тихим хрипом. Глаза Элайджи кажутся почти черными от переполняемых его эмоций. — Ты даже не представляешь, как мне хочется показать, что случается, когда кто-то нарушает границы моего доверия, — на глазах Кэтрин выступают слезы, но Майклсон все еще не тешит себя иллюзиями: ей не больно от его слов, не стыдно. Пирс просто нужен кислород. — Элайджа, — Катерина не отшатывается в сторону, когда рука вампира резко перестает сдавливать ее горло, а, наоборот, кидается к нему, обнимает, — я устала бояться, прятаться, врать. Ты — единственный, ради кого я делаю все это. Я делаю это ради нашего будущего. Кэтрин говорит тихо и умело делает ударения на нужных словах, вот только Элайджа устал обманываться.       Майклсон смотрел в карие глаза девушки и впервые ясно видел, что лжи в них намного больше, чем искренности. Нет, Кэтрин, определенно, что-то чувствовала к нему, но древнему не хотелось этого извращенного понятия о любви. Это не то светлое чувство, не любовь: жажда наживы, желание, привязанность и еще сотни других, все что угодно, кроме любви. — Лекарство у Никлауса, он дал слово, что не будет преследовать тебя… Все сложилось так, как ты этого желала, — Элайджа в последний раз вглядывается в карие глаза, надеясь… Хотя нет, древний утратил веру в эту девушку. — Почему ты все еще здесь, Кэтрин? — Ради тебя, — Пирс смотрит прямо, но в ее взгляде вызов, никак не просьба. — Мы можем уйти. Вместе. — Тогда я желаю удачи тебе и твоему умению выживать, Катерина.       Элайджа груб и немилосерден: он не дает Пирс по прощаться, а просто исчезает в сумраке вечера. В груди девушки ноет, но это ничто, по сравнению с тем, что ему пришлось испытать ранее, когда правда открылась. — Когда я ушел оттуда, то мне захотелось сделать тебе больно, Елена, — Элайджа смотрит в глаза вампирше, но ясно видит разницу даже в оттенке. — Если бы ты не приехала, не пошла на встречу вместо Катерины, не выжила, упав с моста… Тогда бы я не чувствовал себя таким идиотом.       Когда Майклсон закончил свой рассказ, Гилберт потребовалось несколько минут для осмысления. Элайджа сейчас был на взводе и неосторожно подобранные слова могут быть опасны. Сейчас главное — успокоить Майклсона, дать ему понять, что Кэтрин всегда остается собой. — Элайджа, — рука Елены накрывает ладонь древнего, легко сжимая, — где-то там, в глубине души, ты знал, что Кэтрин что-то скрывает. Ты сильный мужчина: смог простить брата со сложным характером, восстановить часть семьи, но даже ты не сможешь исправить природу Пирс: она патологическая врунья.       Майклсон слушает внимательно, пытаясь поверить Елене — она была честна с ним всегда. Только сейчас Элайджа понял, что такого особенного было именно в этой маленькой Гилберт: она не юлила, не подделывала чувства, и если она ненавидела, то это чувствовалось каждой клеточкой тела, если она любила, то ее глаза сияли, а если ей было больно, то она плакала. И сейчас древнему было противно от безэмоциональности этой девушки. — Ты не думала о том, чтобы вернуть свою человечность? — Элайджа надеяться шокировать или сбить с толку вампиршу резкой переменой темы, но видит в карих глазах лишь пустоту. — Если меня еще кто-нибудь спросит об этом, то я его убью, — Елена раздражена, если судить по интонации, но вот только ей все равно. — Я могу ее вернуть и вновь стать размазней, а могу остаться такой и наслаждаться жизнью. Ты тоже можешь, Элайджа, просто перестань все просчитывать. Дай себе делать то, чего ты хочешь и тогда сможешь стать счастливым.       Тихий кашель перебивает девушку, заставляя обратить внимание на вошедшего на кухню Клауса. Мокрого и недовольного Клауса в одном полотенце на бедрах. Что же, кажется, Ник не поклонник слушать глубокомысленные разговоры, когда принимает ванну. — Елена, у нас был уговор: я иду на танцы, а ты сидишь в комнате и не доставляешь проблем, — гибрид прожигает ее взглядом зеленых глаз, но пока не внушает ничего. Клаусу хотелось заставить ее, надавить на совесть, что угодно, кроме тупого подчинения.       Когда Гилберт не сдвигается с места, продолжая буравить взглядом его старшего брата, Никлаус начинает злиться. Сейчас эта девушка была опасна: она была способна подтолкнуть Элайджу на безрассудные поступки, а это угрожало целостности их небольшой семьи. — Гилберт, если ты сейчас же не поднимешься наверх, то я внушу тебе вернуть свою человечность, а потом запру в подвале и буду наблюдать за тем, как ты саморазрушаешься.       И что-то во взгляде брата заставляет Элайджу кивнуть брюнетке, отпуская ту с кухни. Елена не спешит, решив проверить серьезность угроз древнего. Гилберт не была тупой и прекрасно понимала, что Никлаусу не выгодно возвращать ей эмоции, ведь тогда все внимание переключится на нее, а Сайлас раскроет Врата Ада. А еще Майклсон был импульсивным и мог пойти даже против собственных интересов, лишь бы наказать ее за непослушание. — У тебя три секунды, Елена, — Ник был раздражен, но пока контролировал себя. — Ладно, но потом тебя убьет Ребекка за испорченный девичник. Первый в ее жизни, между прочем.       Прежде чем Клаус успел что-то ответить, Елена громко хлопнула дверью его же спальни. Это хлопок был последней каплей: гибрид взлетает по лестнице и, чуть не снеся злополучную дверь с петель, хватает брюнетку за горло, вжимая в задник разбитого зеркала. Несколько осколков впивается вампирше в шею и спину, но она молчит, все-таки его рука, сжимающая шею, приносит больше боли, чем холодное стекло. — Это мой дом и ты не имеешь никакого права так себя вести: подбивать на что-то моего брата, пытаться подружиться с моей сестрой, хлопать моей, черт побери, дверью, — этот низкий угрожающий голос, выступившие под покрасневшими глазами вены, Елена давно не видела гибрида таким взбешенным. — Я не потерплю такого поведения.       Только когда лицо девушки начинает сереть, Никлаус откидывает ее в сторону, словно надоевшую вещь, и вытирает руки о брюки. И вот, первые проблески эмоций за этот вечер: Гилберт злится, она почти в бешенстве, но даже это лучше тупой пустоты.       Майклсон только успевает заметить перемену в брюнетке, а она уже кидается на него, намереваясь ударить, но в этот раз гибрид не отделывается пощечиной: Елена не зря столько училась у Аларика самообороне, чтобы каждый раз просто смотреть зло на мужчину, перехватывающего ее руку. Не ожидая такого поворота событий, Клаус просто не успевает увернуться от осколка, впившегося в его живот и последовавшего за этим удара в грудную клетку. — А такого поведения, Клаус? — Елена не в себе, гибрид это видит по затуманенным карим глазам, но это не является аргументом для него. В этот раз Гилберт оказывается вдавленной в пол, от чего осколки входят в ее тело полностью и теперь доставляют ощутимую боль, от которой перехватывает дыхание. Никлауса колотит от ярости и он вспарывает кожу на шее вампирши своими клыками, запуская в ее кровь убойную дозу яда оборотня. Елена кричит от боли и осознания того, что умрет всего через несколько десятков часов, а Клаус смеется: счастливо и почти безумно. — Если ради создания гибридов мне придется тебя терпеть, то эта идея только что потерпела фиаско, — Майклсон распрямляется, возвышаясь на лежащей на полу девушкой. — Я надеюсь, что ты умрешь к моему возвращению.