I Hate Everything About You

      Елена что-то чувствовала: это было неосязаемо, но в воздухе висело едва уловимое напряжение, поселившееся в особняке после возвращения из Мистик Фолс больше двух недель назад. Чем оно было вызвано? Определенно, странным поведением Клауса. Наверное, Гилберт бы и не поняла, что что-то не так, если бы не мгновенно ставший чересчур заботливым Майклсон, который все ее обвинения и провокации стойко переносил без ссор и очередных криков. Его будто подменили, и это ужасно пугало, особенно в первые несколько дней. А еще он постоянно о чем-то напряженно размышлял, абсолютно абстрагируясь от внешнего мира. Гилберт, конечно, не была гениальным психологом или супер девушкой, но понять, что творится что-то ненормальное, смогла, и даже попыталась поговорить с Майклсоном. Безрезультатно.       Клаус был будто в воду опущенный, и изнутри его грызла доселе спящая совесть. Почему-то никак не удавалось забыть о своем предательстве, а в голове постоянно всплывал образ блондинки, сладко стонущей под ним. Майклсон сходил с ума, с каждым днем он все больше терял связь с реальностью, забывал разделять Кэролайн и Елену, они слились для него в единую личность. Идеальную девушку. — Может перестанешь? — нервы Гилберт не выдержали спустя еще несколько дней.       Тишину утренней трапезы прервал звон вилки, которую брюнетка швырнула на столешницу, когда Клаус поставил перед ней бумажный стаканчик с кофе. Запах божественного напитка быстро распространился по комнате. Это был аромат мускатов и сладости, разительно отличавшийся от ее любимого апельсинового с нотками корицы. — Перестану что? — удивился Клаус, присаживаясь за стол напротив своей девушки. — Все это, — Елена руками обвела комнату, а потом вцепилась пальцами в волосы. — Я схожу с ума от твоих резких перемен.       Клаус недоумевал о каких переменах говорит девушка. Он был уверен, что ничего не поменялось, и из него вышел прекрасный конспиратор. Это могло быть правдой, но Елену не проведешь. Между ними была тонкая нить, еще практически прозрачная, но брюнетки хватило и ее: она чувствовала, что Клаус изменился где-то внутри. Поведение, поступки — это мелочи, изменения были в чувствах гибрида. — Что ты себе надумала? — этот успокаивающий рокочущий тон становится последней каплей в переполненной чаше терпения.       Елена резко разворачивается и целует, а на самом деле бешено кусает Никлауса, притягивая ближе к себе. Тонкие пальчики пробегают по широкой спине и рвут футболку пополам, глубоко вонзаясь ногтями в напряженные мышцы. Елена нарочито медленно скользит рукой по оголенной коже и медленно расправляется с ремнем, подглядывая за реакцией Клауса сквозь ресницы. Когда пуговица выскользнула из петлицы, а Майклсон продолжал ее просто целовать, Гилберт оттолкнула гибрида, опрокидывая его на пол и садясь сверху, но больше не предпринимая никаких попыток раздеть мужчину до конца. — Все еще хочешь убедить меня, что я что-то надумала? — почти плача спросила Елена, а потом ушла наверх. Клаус не пытался ее остановить.       Древний не понимал как мог так глупо проколоться: просто он не смог различить «Рви все в клочья» и «Будь аккуратнее с моими вещами». Идиот. Полнейшая клиника.

POV Елена

      Я в порядке, в полнейшем. Просто пришло время прекратить все это и уйти. Я чувствую себя на высоте, ведь впереди меня ждут новые вершины, другой мир. Я в порядке, но только подступающие рыдания перехватывают горло спазмом, подавляя вскрик. Единственное, что бодрит меня, это осознание того, что никто не сможет сломить меня или расстроить. Никто не сделает мне больно и не одурачит, просто потому что я опустошена настолько, что теперь просто плевать. Нет семьи? Плевать. Нет друзей рядом? Без разницы. Изменил любимый мужчина? Совершенно все равно.       Так, стоит немного притормозить, потому что я отчетливо слышу, как взвелся курок бесчеловечности.       Руки сильно дрожат, когда я в попыхах засовываю в большой чемодан свои немногочисленные вещи и несколько пачек налички, всегда валяющихся в прикроватной тумбочке. На первом этаже в себя приходит Клаус и поднимается наверх, но зайти в комнату не решается. Даже не говорит ничего, только прожигает странным взглядом, чем начинает неимоверно бесить. Это уже лучше, намного лучше злиться и ненавидеть его, чем снова тонуть в апатии. Второй раз я свою же ошибку не повторю: не важно, насколько больно сейчас — если отключить эмоции, то станет намного хуже. — Елена, — родные сильные руки крепко прижимают меня к крепкому телу, а легкие наполняются ароматом его парфюма. Я чувствую себя загнанным зверем: мне плохо, очень плохо, но хочется начать обороняться и перегрызть горло врагу. — Я не хотел, чтобы все так закончилось. Оправдываться или стирать тебе память я не намерен. Мне жаль.       И прощения просить он тоже не станет, ведь Великий и Ужасный Майклсон никогда не опустится до подобного. Он может долго заглаживать вину, забросать дорогими подарками или подобной чепухой, но не снизойдет до простого «прости». Почему осознание такой простой вещи делает только хуже? Наверное, потому что я знала об этом изначально, но все равно позволила себе влюбиться в него, поверить, что он изменился. Почему же я чувствую себя такой разбитой? — Но ты можешь принять это и понять меня, а можешь все разрушить из-за эмоций, — длинные пальцы поднимают мое лицо за подбородок, заставляя смотреть в эти удивительные глаза. А может он просто был зол на меня и не сдержал эмоции? Может был пьян? Кэролайн его соблазнила… — Ты же не дура?       Хочется взвыть. Кто я, если сейчас стою рядом с тобой и изо всех сил цепляюсь за все нелепые оправдания, яростно ища то, что исправит твой поступок? Я форменная дура, таких еще поискать надо. Слезы застилают глаза и катятся по скулам. — Без тебя мне будет лучше, — мне хочется расспросить его, заставить оправдываться, хоть как-то намекнуть ему, что меня можно еще переубедить и остановить разрушение наших отношений, но Клаус отступает в сторону, а кожу опаляет холодом. — Ты на самом деле хочешь этого? — губы изогнуты в усмешке, будто он спрашивает о какой-то повседневной банальности, как и сотни раз до этого, но глаза всегда выдают Клауса. — Да, — нет.       Боль в его глазах придает мне сил, как и его сожаление, но в чемодан опускается зарядка от мобильного — последняя вещь, а Никлаус никак не пытается помешать мне уйти. Что же, стоит ему, наконец, узнать, что одного сожаления не достаточно для прощения, ведь мы не родственники. С Ребеккой и Эладжей его «мне жаль» проходило, ведь они семья и им необходимо держаться вместе, нам с ним — нет.       Как же нелепо я себя чувствую: стою с собранными вещами у нашей кровати и тяну время, все еще надеясь на то, что Клаус попытается остановить меня, но он продолжает молча буравить меня взглядом. Сожаления недостаточно, чтобы простить измену. А ведь если бы не этот чертов мускатный кофе, то я бы и не догадалась, но, к сожалению, я была хорошей подругой и наизусть помнила все компоненты любимого чая Бонни и кофе Кэролайн. Кэролайн… Обиды или злости нет совершенно, что значит либо все эмоции ушли на Клауса, либо же я просто не могу ненавидеть еще и ее, практически родную мне душу.       Похоже, что все. Ненадолго же нас хватило — всего полтора месяца. Однако самых ярких и живых за все восемнадцать лет существования. — Прощай, — меня душит подступающая истерика, но я почему-то продолжаю медлить в дверях нашей бывшей спальни. — Прощай, — последним глухим ударом ножа в сердце. — Скажи Кэролайн, что это я тебя бросила, — прошу я в последний раз о чем-то Клауса и ухожу.       Вокруг живет и переливается яркими красками огромный город, куда-то вечно спешат люди, а в подвальных помещениях вампиры ждут наступления вечера, а я чувствую себя лишней. Удивительно, но слез не было, так же, как и истерики. Я раздавлена, предана и абсолютная одинока, так еще и потеряна в мегаполисе. Хуже не придумаешь, так ведь? Контрольным выстрелом в голову было то, что Клаус не будет потерянным, он найдет к кому приткнуться. И у них даже, возможно, все будет хорошо, пока я не вернусь, пока Кэролайн не познакомится с моей новой любовью… Я всегда знала, что в ней было что-то скрытое от меня, потом потихоньку начала понимать, но принимать этого не хотелось, а факты говорили за себя…       Я не буду думать об этом сейчас, даже подогревать свою ненависть не буду, мне нужна передышка от эмоций. А еще нужно уехать отсюда, ведь весь город буквально пропитан воспоминаниями о днях с Никлаусом. С гибридом. Итак, задача первая: перестать называть предателя по имени. Есть. Вторая: убежать от себя. В процессе.

***

      Элайджа был крайне удивлен, когда вечером застал пустой особняк: обычно Елена и Клаус несколько дней не покидают дом после своих ссор, постоянно чем-то занимаясь, например, кулинарией, настольными играми, приставкой — они то-то постоянно выдумывали и даже втягивали его в свои эксперименты. Сейчас же тишина давила на уши, но оставшийся на столе завтрак давал понять, что они все же вернулись домой. Майклсон-старший обошел особняк и пришел к вполне очевидному выводу, как и любой другой, увидевший бы выпотрошенный шкаф в комнате Клауса и владельца комнаты, спящего пьяным поперек кровати. Видимо, в этот раз все оказалось куда серьезнее. — Что произошло? — трубку сняли после первого гудка, будто Елена все время ждала звонка. — Спроси у брата, — голос девушки звучит глухо и практически безжизненно. — Как насчет полета на острова?       Элайджа рассмеялся, но горько и с надрывом, ведь все рушилось на глазах, снова из-за Никлауса распадалась семья. Древний был уверен, что Ребекка встанет на сторону Елены, что бы не произошло, а он сам… Элайджа все еще работал над тем, чтобы заглушить свои чувства к девушке брата. — А как же избежание старой истории? — Майклсон нервно поправляет позолоченную запонку на левой руке, полностью разрушая образ аристократа. — Тогда нам стоит попрощаться, — короткие гудки дают понять, что Елена попрощалась.       Дорогой смартфон выскальзывает из ослабевших пальцев на мраморный пол, разбиваясь о камень, но Элайджа этого будто не замечает, на его глаза опускается красная пелена ярости на Елену, Клауса, их ссоры и идиотские расставания по несколько раз в неделю. Потерять Гилберт оказалось больнее, потому что Катерину он похоронил в тот день, когда она сбежала из замка, так и не доверившись ему, а Елена же все еще была для него живой. От осознания того, что теперь он вряд ли увидит ее снова разрушало его изнутри: одно дело видеть ее каждый день, пусть и с другим, а совершенно другое — знать, что можешь больше никогда не встретить ее. Остается надеяться, что у Клауса были веские причины, чтобы снова разрушить свою жизнь.