Мне не нужен был трон!

Придя в себя, я ощутил, что лежу на чем-то твердом и очень холодном. «Камни», — догадался я, поспешно вскакивая на ноги: темно-серые глыбы по своей температуре могли сравниться со льдами Йотунхейма и, возможно, еще дать им фору. Казалось, этим безжизненным камням была просто неведома ласка теплых солнечных лучей. Хотя, наверное, так оно и было: Хельхейм — мир, лишенный света, и в то же время — мир, лишенный тьмы. Так было написано в одной из сотен перерытых мною библиотечных книг, и только теперь, оглядываясь по сторонам, я прочувствовал всю суть этой не совсем понятной фразы. В Хельхейме действительно не было ничего. В повседневной жизни мы никогда не сталкиваемся с такой давящей, всепоглощающей пустотой, и потому мне сложно будет её описать. Рассказывать живым о мире усопших — это примерно то же самое, что объяснять слепому, как выглядят различные цвета. Никогда бы не подумал, что пустота может обладать настолько разрушительной силой. Она проникала в душу, заполоняя собой мое сознание, в котором теперь не оставалось места для мыслей, воспоминаний, эмоций, чувств. Этот блеклый однообразный мир будто бы забрал из меня все яркие краски, оставив лишь однотонную, угнетающую серость. Пытаясь избавиться от этой мертвенной пустоты, я принялся нарочно вызывать в памяти самые разные образы, но и они были пустыми, бесчувственными… Я вспоминал Тора, вспоминал, как он унижал меня в детстве, вспоминал, как мы сражались. Но эти образы не несли в себе ничего. Я не чувствовал ни боли, ни обиды, ни гнева. Будто бы не свою жизнь вспоминал, а какой-то старый, полузабытый дешевый фильм, отснятый бесталанным режиссером. И я не мог ничего сделать, не мог ничем заполнить образовавшийся в душе вакуум, хотя мне было бы легче, если бы я хоть что-нибудь ощущал. Пусть зависть, ярость, или даже страх — все лучше, чем ничего. Хельхейм — мир мертвых, и я тоже мертв, хоть и временно, а значит, не имею права на эмоции и чувства. Это — прерогатива живых. Физическая боль тоже бесследно исчезла. Голова не кружилась, ноги не болели, сознание было на удивление ясным, хоть и пустым. А все потому, что я умер. Кто я теперь, собственно говоря? Тень? Призрак? Да кто угодно, но уж точно не живой человек. Я будто бы утратил саму свою сущность, став неотделимой частью этого застывшего мира, где ничего не происходит, и даже само время, казалось, послушным солдатом застыло на месте. Да уж, несладко это — быть мертвым. И каково сейчас моей матери? И другим? Но даже эти мысли не в силах были прогнать прочно укоренившуюся во мне пустоту. Наверное, не будь я в Хельхейме, от которого ничего другого не ждешь, я подумал бы, что начинаю сходить с ума… «Ничего, ровно через час всё закончится», — твердил я себе, шагая и шагая по бесконечной безжизненной равнине, раскинувшейся под таким же однотонно-серым, как и все вокруг, небом. — «Я вернусь в Асгард, и мама будет со мной. Я уже почти у цели, осталось еще чуть-чуть потерпеть!» Но это «чуть-чуть», повинуясь безжалостным законам Хельхейма, растянулось на целую вечность. Я все брел и брел по этой мертвой пустыни, но ничего не менялось, как вокруг, так и в моей душе. Я даже не мог устать, не мог начать испытывать голод или жажду. А так хотелось ощутить уже хоть что-нибудь. Но я не мог — я был мертвым. Через какое-то время (если этот термин вообще уместно употреблять, находясь в мире усопших) я уже даже начал забывать, ради чего, собственно, прибыл сюда, и чего хочу добиться. Начал забывать, кто я такой, откуда, и что со мной было раньше… Мою жизнь будто бы равнодушно стирали новеньким ластиком. Да, так недолго было бы и самого себя потерять. Но вот, наконец, замерзший вне времени и пространства мир пробудился, придя в движение. Прямо передо мной, будто бы поднявшись из глубинных слоев пустоты, появилась правительница царства мертвых — Хель. Моему взору предстала непропорционально высокая и худая девушка, одетая в длинное, развевающееся (хоть ветра и не наблюдалось) черное платье, словно бы сотканное из могильного праха. Лицо бледное, чем-то напоминающее фарфоровую маску. Глаза черные и бездонные, как сама вселенная. Идеально-белые волосы тускло мерцают потусторонним мертвенным светом. «Точь-в-точь, как я себе представлял», — пронеслась в голове мысль. Первая за эту вечность. — Разумеется. — Мне чудилось, будто холодный и властный голос повелительницы мертвецов доносится отовсюду, окутывая леденящим ужасом. Но я, как ни странно, был рад этим жутким ощущениям, ведь они наконец-то избавили меня от пустоты. — Для каждого я такая, какой он меня видит. Ты глупец, раз решил нарушить покой этого мира своим визитом. Но глупец смелый. — Я… — Тут я замялся, пытаясь вспомнить, ради чего сюда заявился. Мне казалось, мое сознание совсем опустело под гнетом этого негостеприимного мира, но, как выяснилось, я ошибался: через несколько мгновений из глубин памяти проступило одно-единственное, но говорящее о многом слово: «мама». — Я знаю, зачем ты ко мне пришел. — Произнесла Хель, едва я только открыл рот, чтобы изложить свою просьбу. — И повторю еще раз, что ты глупец, каких поискать надо. Поверить какой-то легенде, где половина истории — чистая выдумка… — Но ведь только половина! — Стоял на своем я. — Хочешь узнать, чем все кончилось на самом деле? Думаешь, свадьбой, семьей и прочими сантиментами? Как бы не так. Счастливый финал истории был сфабрикован сказителями и является чистой воды вымыслом. Это закон жанра — легенды должны хорошо заканчиваться, и ради этого закона бесстыдно фальсифицируют и скрывают многие факты, подгоняя суровую реальность под рамки шаблонной истории. — И что же было в этой суровой реальности? — Поинтересовался я, уже решив для себя, что буду бороться до конца. — Та девушка, что пришла ко мне за своим возлюбленным, заключила со мной сделку. Я поставила условие: она проведет вместе с ним один день, а затем умрет. Так уж устроен мой мир — за каждую выпущенную отсюда душу надо жестоко расплачиваться. — И она согласилась с таким условием? — Удивился я. — Согласилась. — Голосом, лишенным всяческой эмоциональной окраски, подтвердила Хель. — Девчонка была в отчаянье и не хотела жить без любимого. Она предпочла один день счастья бесконечно долгой жизни, полной страданий и боли. И они в тот день действительно сыграли свадьбу. Но ровно в полночь новобрачная скончалась. А её супруг, узнав, каковой была цена его возвращения, обвинил в смерти девушки самого себя и, не сумел вынести угрызений совести, на рассвете отравился ядом. Таким образом я забрала в свой мир их двоих. — Ты заранее знала, что так будет! — Не знаю почему, но я проникся глубоким сочувствием к этим несчастным влюбленным, с которыми Хель сыграла такую жестокую шутку. — Разумеется, знала. Но эту девчонку никто не заставлял соваться сюда и требовать от меня невозможного — нарушить законы мироздания. Она получила то, что заслужила своей детской глупостью. Теперь ты знаешь, чем на самом деле кончаются подобного рода истории. Но все равно хочешь идти до конца, верно? — Верно. — Сквозь зубы процедил я, чувствуя, как в моей душе вскипает ненависть по отношению к этому жестокому и бесчувственному созданию, для которого отнимать жизни и разрушать человеческое счастье — в порядке вещей. — Что ж, если даже печальный опыт твоих предшественников тебя не останавливает, слушай условие. Стыдно признаваться, но мне стало страшно. Сердце рухнуло куда-то вниз, как бывает, когда летишь в бездонную пропасть. «Ты скажешь „да“!» — Тоном, не терпящим никаких возражений, приказал я себе. — «Что бы она у тебя ни попросила, ты скажешь „да“, ты согласишься с её условием. Это твой долг. Не смей отступать и сдаваться!» — Ради спасения матери ты должен будешь пожертвовать тем, что тебе дорого более всего на свете. — Ты про трон? — Я попробовал рассмеяться, но вышло у меня не очень убедительно. — Да я с радостью от него избавлюсь. И пусть Тор будет царем, пусть познает все тяготы и невзгоды правления. Я над ним только посмеюсь! — Трон это еще не все. — Бесстрастно ответствовала Хель. — Признайся, ты же не думал, что отделаешься от меня так легко. — И что же ты еще, интересно, хочешь у меня забрать? — Я с вызовом посмотрел на повелительницу мира мертвых. — Я прямо заинтригован. У меня больше ничего и нет! — Ошибаешься. — В голосе женщины звучал металл. — Странные вы, живые, существа: упорно не замечаете бесценного блага, которым обладаете. Пожалуй, жизнь — самый великий дар из всех, какие только возможны в нашем мироздании. А вы к ней относитесь беспечно, растрачивая на всякие пустяки и не задумываясь о том, что однажды вы все её лишитесь. Меня всегда гневило подобное отношение к самому дорогому, что у вас есть. Я хочу, чтобы вы задумались о быстротечности времени, и потому моё условие таково: ты останешься жить, но твой век будет короток, как у смертных. Больше сотни лет ты вряд ли протянешь, учти. А еще ты утратишь магию и не будешь ничем отличаться от жителей Мидгарда. И да, жить ты будешь там же, среди…себе подобных. Может, тогда ты начнешь понимать, что жизнь дана не для зависти, козней и мести, а…для чего-то большего, и глупо тратить её на всю эту грязь. Ну что, согласен ли ты с моим условием? — Да! — Не дав себе все обдумать и взвесить, выпалил я, опасаясь, что если начну рассуждать, то неминуемо струшу и пойду на попятный. — Я на все готов, только верни маму! — Она уже в Асгарде. Ты её больше не увидишь. Никогда. И не успел я хоть как-то отреагировать на эту жестокую реплику, которую я уже однажды где-то слышал, как Хель щелкнула пальцами, и я ощутил, что земля уходит у меня из-под ног.