Уйти, что бы вернуться...

Прошло четыре года. — Ванечка, осторожно! Не беги так быстро, там под листвой может быть скользко, — звонкий, уверенный голос женщины разрезал прохладный воздух московского двора. — Хорошо, мамуль! — отозвался мальчик лет трёх-четырёх. Маленький Ваня, одетый в яркую синюю курточку, с азартом штурмовал горку. Они с мамой переехали в этот дом всего неделю назад, и он с энтузиазмом исследовал новую территорию. Мальчик ловко скатился вниз и, смеясь, бросился к матери. — Мамуля, лови-и-и! — раздался оглушительный детский крик. Катя подхватила своё неугомонное чадо на руки, прижав к себе. Она изменилась. Исчезли нелепые очки, сменившись на элегантную оправу, волосы были уложены в мягкое каре, а в глазах вместо вечного страха и услужливости светилась тихая, материнская мудрость. Но одна черта осталась неизменной — её искренняя улыбка. — Ну всё, Ванечка, теперь точно домой. Бабушка таких пирогов напекла — на весь подъезд пахнет! Ты же не хочешь, чтобы наш дядя Коля умер с голода, пока нас ждёт? — Нет! Дядя Коля мне ещё нужен, — серьёзно заявил малыш, поправляя шапку. — Он обещал поиграть со мной в лошадку и показать новые игры на компьютере. — Вот и договорились. Пойдём. Они скрылись за тяжёлой дверью подъезда. Катя даже не почувствовала на себе пристального взгляда мужчины, сидевшего в тёмном внедорожнике на другой стороне улицы. Роман Малиновский медленно опустил стекло, наблюдая, как закрывается дверь. Он выглядел старше, в углах глаз залегли морщины, а в выражении лица больше не было прежнего легкомыслия. Он дрожащими пальцами набрал номер, который знал назубок. — Она вернулась, Андрей. Я только что видел её… и мальчика. Поздравляю, друг. У тебя сын. И, чёрт возьми, он — твоя точная копия в детстве. Роман замолчал, слушая тяжёлое дыхание на другом конце провода, затем отключил телефон и медленно тронулся с места. В квартире Пушкарёвых пахло уютно — ванилью, корицей и домашним теплом. — Мам, мы дома! — крикнула Катя, помогая Ване распутать шарф. — Живо на кухню, буду вас кормить! — отозвалась из глубины квартиры Елена Александровна. — Баба, а ты сделала мне ту лепешку? С картошкой и грибами? — Ваня, едва помыв руки, уже вбежал на кухню. — Конечно, моя радость, — бабушка протянула ему румяный пирожок и нежно поцеловала в лоб. — Ешь, соколик. Катюш, а ты чего стоишь? Садись, я супчик твой любимый сварила, грибной. — Спасибо, мам, но чуть позже. Сейчас Ваньку уложу и приду. Коля ещё не пришёл? — Да в комнате твоей старой сидит, в компьютере что-то правит. Иди, укладывай. Через час, когда в детской воцарилась тишина, взрослые собрались на кухне. Елена Александровна накрыла на стол, выставила домашнюю наливку и три рюмки. — Ну что, родные… — голос матери дрогнул. — Помянём Валеру. Четыре года сегодня. Коленька, разливай. Коля Зорькин, ставший за эти годы солидным финансистом, но сохранивший верность семье Пушкарёвых, аккуратно наполнил рюмки. — Пусть земля будет пухом дяде Валере. Как же жаль, что он не видит сейчас Ваньку… Он бы в нём души не чаял. Всегда ведь о внуке мечтал, чтобы было кому основы бухучёта передавать. — Коль, не нагнетай, — мягко прервала его Катя, заметив, как мать потянулась за платком. — Мамуль, не плачь. Я уверена, папа нас слышит. Он видит Ванечку и радуется, что мы наконец-то дома. — Да, ты права, Катенька. Валерику бы не понравилось, если бы мы тут слёзы в суп роняли. Он любил, когда всё по порядку и с достоинством. Они просидели до поздней ночи. Когда Елена Александровна ушла отдыхать, Катя и Коля остались вдвоём убирать со стола. — Кать, — Коля взглянул на неё поверх очков. — Ты ведь теперь насовсем? Больше не сбежишь за океан? — Нет, Колька. Больше не хочу. Нью-Йорк дал мне многое: работу в крупном холдинге, уверенность в себе, возможность вырастить сына без лишних глаз… Но Москва — это мой дом. Я хочу, чтобы Ваня рос здесь, знал свои корни. — Кать… а как же старые счёты? — Коля замялся. — Ты ведь не из тех, кто забывает подлость. Ты их не простила, я же вижу. Что, если ты встретишь Жданова? Или Малиновского? Что ты будешь делать? Катя замерла с полотенцем в руках. Её взгляд на мгновение стал стальным — таким, каким его запомнили в «Зималетто» в тот последний день. — Простить — значит оправдать то, что они сделали. Я этого не сделала и не сделаю. Забыть смерть отца и ту «инструкцию» невозможно. Но, Коля, я вернулась не для мести. Я больше не та девочка, которая хочет что-то кому-то доказать. Она подошла к окну, глядя на огни ночного города. — Жизнь сама всё расставит по местам. Рано или поздно каждый получает свой счёт к оплате. Тогда они уничтожили Катю Пушкарёву, но на её месте появилась Екатерина Валерьевна. Сначала я горела ненавистью, хотела разорить их, растоптать… Но когда родился Ваня, я поняла: месть — это яд, который я буду пить сама. Я просто хочу спокойной жизни для своего сына. А судьба… судьба сама знает, когда нанести удар. — Да уж, — вздохнул Коля. — Время лечит. Но шрамы, судя по всему, остаются навсегда.