Пять свиданий

Мы ужинаем в ресторанчике на крыше. Прямо за перилами — центральный проспект, слева возвышается стела со звездой. Справа вдалеке — сверкает золотой купол собора. Над головой синее-синее бархатное небо. Все подсвечено, ночная жизнь закипает, и кажется, что все вокруг — нескончаемый праздник. По вечерам уже холодно, и я накидываю Киру на плечи плед. Он нерешительно водит по краю рукой, а потом закутывается в него. Выпиваем почти бутылку коньяка. Мне хочется немного подпоить его, чтобы он… не знаю. Не боялся. Или не чувствовал боли. Он улыбается мне, смотрит вниз, где проносятся два сверкающих потока машин, один навстречу другому. Потом снова смотрит на меня, и я вдруг понимаю — он больше не отводит глаза, когда встречается со мной взглядом. — Все очень… Как в кино, — признается он смущенно. Мне неловко. Я не хотел, чтобы было, как в кино. Просто мне показалось, что пить в номере будет еще хуже. Что мы оба все время косились бы на кровать. Это было бы ужасно. Надо себе признаться, да? Я больной. Я с наслаждением изнасиловал его неделю назад, а теперь меня мучает совесть. Я пытаюсь заткнуть ее. Не исправить что-то, а именно заткнуть собственную совесть. Ведь что бы я ни пытался исправить, я, по ходу, делаю только хуже. — Тебе… хм, — осекаюсь, подбираю слова. — Долго потом болело, да? Он пожимает плечами, как будто это неважно. Поворачивает голову, смотрит на соседнюю крышу. Там как будто другой берег сверкающей реки в неоновом тумане. Я смотрю на его лицо. Красивое, очень красивое лицо. Когда глаза серьезные, он как будто в кинокадре. Мягкий ветер шевелит волосы. — Ничего страшного. Уже прошло. Я невольно морщусь. Отворачиваюсь тоже к проспекту. Выдавливаю: — Послушай, я… в общем, давай я просто отвезу тебя… Хочу посмотреть на него, и вдруг натыкаюсь на его руку. Он касается моих губ самыми кончиками пальцев, смотрит на меня и улыбается: — Нет. — Что? — ошарашенно переспрашиваю. В номере хорошо. Сдержанная обстановка, по-гостиничному новое белье, идеальные мягкие подушки. Крепкие такие четыре звезды. Учитывая то, что в тумбочку заботливо положены презервативы и смазка — все десять. Я заваливаю его на постель. Стягиваю тонкий свитер, бросаю за спину, где на полу уже лежат наши куртки. Запоздало осознаю, что дернул слишком сильно, и ткань, кажется, трещала — Я куплю тебе новый, — шепчу в приоткрытые губы. И чувствую, как он улыбается: — Забудь… — Куплю десять, — мурлыкаю. — Все, что хочешь… Он целует меня. Сначала осторожно, как будто боится, что в этот раз не получится так же хорошо, как на парковке. Но я отвечаю со всей страстью, он снова стонет мне в рот и, забывшись, обхватывает ногами за талию. Рычу. Он должен бы испугаться, да? А он жмется ближе, и все в нем как будто умоляет полюбить его как можно сильнее. И он простит мне все, что бы я с ним ни сделал. Меня охватывает такое бешеное сочувствие, такое сопереживание, что я покрываю его поцелуями с головы до ног, и глажу, и часто дыша называю своим мальчиком, и по имени тоже называю: Кира, Кир… Имя скребет язык, раскатывается звуком, и он вздрагивает, услышав. Закрывает глаза, обвивает руками мою шею и прижимается ко мне. Это невыносимо. Он такой горячий и все еще очень узкий. Когда я забрасываю его ноги к себе на плечи, он поджимает живот и как будто даже задерживает дыхание. Я не жалею смазки. Проскальзываю внутрь пальцами, преодолевая сопротивление мышц, стараясь двигаться мягче. Он вздыхает подо мной, прикрывает глаза, дергает носом, как будто боится зарыдать. Бархатные стенки сжимаются, пытаясь вытолкнуть мои пальцы наружу. Я подушечками пальцев надавливаю внутри. Кир широко распахивает глаза, ахает и выгибается мне навстречу. Увидев у меня в руке презерватив, Кир нерешительно протягивает руку и тянет блестящий квадратик к себе: — Не надо, — просит, — У меня никого другого не было. Это больше, чем невыносимо. Я отбрасываю презерватив в сторону. Обещаю себе, что буду нежным. Нежным и очень осторожным. Зря. Потому что когда я вхожу, медленно и плавно, Кир едва слышно выдыхает: «Сильнее!..». Сам как будто боится этого, зажмуривает глаза и всхлипывает на первом же резком толчке. Мышцы тугие и напряженные. Ему должно быть невыносимо больно. Там внутри наверняка расходятся трещинки. Но остановиться я не могу — тяну его на себя, прижимаю кожу пальцами. Будут синяки. Он хватает ртом воздух и тихо поскуливает подо мной. Слишком маленький для таких развлечений, слишком узкий. — Еще, пожалуйста, не останавливайся, — все бы хорошо, но ресницы мокрые от слез. У него стоит. Ему должно быть невыносимо больно, но член твердый. Я сжимаю его рукой, надрачиваю, чуть сбавив толчки, чтобы не сбиться. Кир заходится стонами и бесстыдно подмахивает. Кончая, он отчаянно сжимается внутри. От этого нестерпимо хорошо. Когда я спускаю в него, он как будто подается навстречу. Потом мы лежим вдвоем, по телу разливается тягучее удовлетворение. Все вдруг оказывается так сказочно хорошо, и думать ни о чем не нужно. Не сейчас. — Ты думаешь, я извращенец? — тихо спрашивает Кира минут через пятнадцать, перекатившись на живот. В смятом белом одеяле он выглядит сказочно красивым. Как будто каждая линия, каждый изгиб его тела просто созданы, чтобы радовать глаз. С таких, как он, пишут картины. — Почему? — голос у меня охрипший и ленивый. Кажется, я рычал на него?.. Не помню. — Ну, — опускает нос в подушку, и тут же выглядывает из-за нее одним глазом. — В смысле, у меня встает, когда больно. Пожимаю плечами: — Да нет, наверное, это не так уж и плохо. Ты только… — Что? — Ну, не знаю. Будь осторожен с этим. С мужчинами, которые любят делать больно маленьким мальчикам, можно вляпаться в неприятности. Поднимает голову, трет рукой подбородок, глазами изучает узор на спинке кровати: — Пока все вроде неплохо. Хмурюсь. Не хочется продолжать эту тему, но я все-таки говорю: — Ну вот смотри, ты уехал сегодня со мной. Даже не знал, куда и зачем. Я ведь в принципе могу… — Что можешь? — снова перекатывается на спину и игриво улыбается. Вздыхаю, потому что от его тона между ног слегка потяжелело, но все-таки серьезно говорю: — Ты же понимаешь, что я мог бы замучить тебя насмерть, например? Кира смеется: — Ты бы не стал. — Ты меня не знаешь. Чем я занимаюсь, что я за человек и на что способен. Может я бандит, например. Или маньяк. — На бандита больше похоже пока. Маньяки на таких тачках не ездят. — Может я недавно двинулся. Хихикает: — Ты говоришь почти то же, что и Ольга Ивановна. — Она, похоже, действительно о тебе заботится. — Парни говорят, что маньяков сразу видно. Ну, типа, если ты правильно выбираешь, с кем идти, то все будет нормально. А еще есть такие, кто к нам часто приезжает — вот Карл Петрович, например, или Антон Сергеевич. Про них все все знают уже давно — и где живут, и как собаку дома зовут, ну и все такое. — Но я-то первый раз тогда пришел. Кира теперь разглядывает потолок: — Мне показалось, что с тобой будет… как я хочу. — И как? — Не ошибся. Ухмыляюсь: — Так говорить тебя тоже парни научили? — я почти уверен, что это так, но почему-то все равно приятно. Фыркает: — Нет. Это правда. Они много мне насоветовали, но пока ничего особо не пригодилось. — Например что? — Например, не целоваться, пока ты сам меня не заставишь. Или никогда не делать это без резинки. А ведь это похоже на правду, думаю. Страшновато представлять, что в головах у этих мальчишек. Я не был сдержан. Нет. Я блядски отымел его еще несколько раз подряд, он хныкал и иногда даже вырывался. Не знаю, он же наверное понимал, что когда он сопротивляется, я трахаю его только сильнее? Мне понравилось заставлять его кончать первым. Он дрожал, царапал ногтями мои плечи и совершенно забывался. Утром я отвез его обратно на Загородный. Я достал из внутреннего кармана кошелек и протянул ему. — Достань оттуда. Кир нерешительно покосился на меня, потом заглянул: — Тут пять тысяч, — тихо сказал он, помолчав. Я смотрю на него. Он — на рыжий край купюры, как будто боится к ней даже прикоснуться. — Ты был очень хорошим мальчиком, — усмехаюсь. Молчит некоторое время, потом вздыхает и говорит: — Не нужно столько. Я киваю — скорее собственным предположениям: — Бери уже и забудем об этом. Он достает купюру, аккуратно сворачивает и кладет в карман куртки. Застегивает его на молнию. Почему-то именно от этого я чувствую себя извращенцем. Мы немного опаздывали, Ольга Ивановна встретила нас у самой калитки — на фоне серых кустов и черной ограды, ее куртку было видно издалека. Кира открывает дверь машины и спрыгивает на землю — вероятно, поморщившись. — Кирилл, как ты? — она отводит челку у него со лба — Хорошо, — по голосу Кир улыбается. Потом поворачивается ко мне, — Ну, пока? Киваю ему: — До встречи, — и от моих слов он улыбается шире и подмигивает мне. Его счастливого лица Ольга Ивановна видеть не может, но видит мое — и похоже, оно мало чем отличается.