Пять свиданий

Я собирался приехать к нему через неделю — в то же время. И сделать примерно все то же самое: гулять с ним в свое удовольствие, а потом драть до утра и слушать, как он хныкает. Может, вообще увезти его куда-нибудь за город, пока еще тепло? Кататься на лошадях, например. Но все пошло не так, как я хотел. Любая работа, за которую хорошо платят, отличается регулярным пиздецом. Моя — тоже. Поэтому две недели я впахивал без остановки. С короткими перерывами на еду (обычно за рабочим столом) и сон (иногда — там же). Когда я наконец нашел время помыться, выспаться и посмотреть на календарь, оказалось, что октябрь кончился, причем уже неделю назад. То-то за окном все время какая-то серая хмарь, равнодушно подумал я. А потом, почти привычно: «Интересно, как там Кир?» Я думал о нем часто, но коротко. Был сосредоточен на работе. Да и к тому же, я все равно ничего не мог узнать. Та женщина, с которой я разговаривал по телефону, похоже, была той самой заведующей. Звонить ей с личными вопросами было бы неуместно. Телефона Ольги Ивановны у меня не было — впрочем, звонить ей было тоже неуместно. Но я бы, наверное, не удержался. Как только время появилось, я опять набрал заведующую и в тот же день мотанулся на Загородный. Ольга Ивановна встретила меня у калитки. Одна. — Добрый день, — я поздоровался сдержанно. Никакого приветствия в ответ не последовало. Ольга Ивановна повернулась и пошла рядом со мной по дорожке. — Вы очень вредны Кириллу. — Что? — Все мужчины, которые сюда приезжают, ужасны, — говорит Ольга Ивановна. — Но некоторые — хуже других. — Например, я? — Они же глупые, наивные дети. Они хотят, чтобы их кто-нибудь любил, понимаете? Хочется как-нибудь зло пошутить. Но молчу. Стыдно. — Знаете почему мы разрешаем им брать деньги, выбирать мужчин?.. Чтобы они не забывали, что это… — задыхается, — не по-настоящему. Что это только товарно-денежные отношения. А потом появляются такие, как вы. С подарками, развлечениями, красивой жизнью. И вы балуете их. — Вы и об этом знаете, — констатирую. Вздрагиваю от того, как она хмыкнула: — Знаете, какие у него были глаза, когда вы его привезли? Он не замолкал про вас два дня. Про вас, кино, еду, город. Они же думают, что это искренне, понимаете? Они к вам привязываются. По-настоящему. И знаете, что бывает потом? — Догадываюсь. — Потом они вам надоедают, — припечатывает. — И вы просто пропадаете. Перестаете приезжать. Вы хоть думаете, что потом с ними случается? Как они себя чувствуют? Как они ждут, а потом понимают, что нет. Что их выкинули. И они ходят, и мучаются, что же я сделал не так, почему со мной так поступили… — Перестаньте. Я не пропал, просто… Отмахивается: — Ну да, конечно. Это вопрос времени. Что-то вас отвлекло, и вас не было несколько недель. Потом — вспомнили. Замечательно. Кир почти перестал есть, пока вас не было. Что с ним будет в следующий раз? — А вам не кажется, что если бы они получали достаточно любви от вас, они бы не вешались на шею к первому встречному? — раздраженно рычу. Она жутковато смеется: — Вы когда-нибудь пробовали воспитывать полсотни детей как своих собственных? Вздыхаю: — Простите, я не должен был этого говорить. Усмехается: — Я знаю, как это выглядит. То, что я забираю у вас деньги. То, что я никак не препятствую… всему этому. Несогласных увольняют. Полиция на все закрывает глаза. У всех свой интерес — а дети не интересуют никого. Я просто стараюсь… — она вздыхает и замолкает. До крыльца доходим молча. — Все еще хотите его увидеть? — грустно улыбается. Киваю: — Хочу. Она стоит и ждет, пока я отсчитаю деньги. Мне неловко и стыдно. Она скрывается за дверьми приюта. Через минуту оттуда выходит Кир. Может это из-за серого неба, но он кажется бледным и как будто больным. Когда подходит, убеждаюсь — нет, небо ни при чем. Он действительно осунулся и похудел. Становится передо мной, поднимает голову и смотрит. Почему я, блин, чувствую себя виноватым?! — Привет, — выдавливаю наконец. — Привет. Я разворачиваюсь и иду к машине. Он молча идет за мной. Ждет, что я буду оправдываться? — У меня были ужасные две недели, — говорю. — У меня тоже. — Тоже много работы? Качает головой: — Нет. Ну, то есть, были желающие, но я отказался. Я рад, очень рад это слышать. В груди разливается что-то теплое. — Маньяки? — Нет. Нормальные. Просто… не хотелось. Меня вдруг наводняет невыразимое чувство. Такое сильное, что я хватаю его и стаскиваю с дорожки за ближайшее дерево. Прижимаю к стволу и утыкаюсь носом в шею. Он может и хотел сначала сопротивляться, но сдается. — Я бы не вынес думать, что кто-то другой к тебе прикасался, — шепчу ему на ухо. Он откидывает голову и обвивает руками мою шею. — Я боялся, что ты не придешь, — признается совсем тихо. Плечи вздрагивают. Плачет, что ли? Нахожу его губы. Он отвечает мне, хотя еще минуту назад сердился. — Я все время думал о тебе, — шепчу я между поцелуями. — Я тоже, — звук тонет у меня во рту. Когда я расстегиваю его джинсы, дергается: — Прямо здесь? — Мы уже делали это в кустах, — напоминаю. — Там дорожка не так близко! В подтверждение его слов вдали скрипит калитка. Вероятно, сюда кто-то идет, но я совершенно не собираюсь останавливаться. В голове мутно. Весь мир — перебьется. Дерево и кусты скрывают нас не очень-то надежно, но мне все равно. Даже не будь их, я бы вряд ли остановился. Дергаю вниз его джинсы вместе с трусами. Он слабо сопротивляется, шипит на меня и пытается перехватить мои руки, но ничего не выходит. Когда я быстро опускаюсь перед ним на колени, и обхватываю его член губами, он тихо ахает. Ждал, конечно, совсем не этого. Почти сразу он прекращает всякие попытки меня оттолкнуть и запускает руку мне в волосы. Сдавленно стонет, тяжело дышит. Резко затыкается, когда становятся слышны шаги. — Да не волнуйся ты так. Может она все спутала. Столько лет прошло… — Да ничего она не спутала! Что она, слепая, что ли? Два голоса, мужской и женский, приближаются и удаляются, а я ни не секунду не замедляю ритмичных движений головой. Кир позволяет себе вздохнуть только когда голоса совсем стихают. — Сумасшедший, — шепчет он и тут же хватает ртом воздух. Пытается оттолкнуть меня, перед тем, как кончить, но я не даюсь. Когда потом смотрит, как я вытираю подбородок рукой — краснеет. Выглядит таким нежным при этом, что идея трахнуть его, вжав в это самое дерево кажется мне кощунственной. Кощунственной и очень классной. Но это — все-таки в другой раз.