Пять свиданий

— Давай купим тебе телефон, — говорю я на подъезде к городу. Кира опять глазеет в окно. Казалось бы, там ничего не изменилось с прошлого раза — разве что стало еще более серым и унылым из-за прошедших дождей. На мои слова он поворачивается и некоторое время моргает. Вздохнув, снова смотрит на дорогу и наконец тихо произносит: — Не стоит, — замявшись, добавляет, — остальные… не поймут. — Я бы хотел иметь с тобой связь, — поясняю. — Ну и знаешь… мне всегда казалось, что это лучшая часть романа: долгие переписки. Я невольно усмехаюсь. Хм, романа?.. Он, наверное, тоже об этом думает. О чем-нибудь типа ежедневных сообщений «Доброе утро» и долгих ночных диалогов. Потому что на лице у него странное выражение: как будто мечтательное, но вместе с тем и грустное тоже. Снова качает головой и лезет в карман. Достает оттуда пять тысяч и кладет в лоток около рычага: — И это тоже. Лишнее. — Деньги-то почему? — спрашиваю. Чувства какие-то смешанные. То ли обидно, то ли что. — Никому из ребят не оставляют больше пятисот. На пиво, сигареты, порножурналы и прочее в таком духе, хватает. Мне… некуда их потратить. — Ну не знаю, плеер себе купи, что ли. Усмехается: — Я не хочу, чтобы мне завидовали, — помолчав, добавляет тихо, — прости. Фыркнув, отвечаю: — Брось. Не ты должен извиняться. В тот вечер желание дать ему самое лучшее становится болезненным. У нас мороженое, зоопарк, ни черта не полезный обед, аэрохоккей и музей восковых фигур. — Это Генрих Восьмой, да? — спрашивает он. Поднимаю брови: — А ты неплохо знаешь историю, я смотрю. — Наверное, я учил что-то про него в той жизни. — В той жизни?.. — Меня нашли, когда мне было тринадцать. Что было до этого — я не помню. Иногда что-нибудь всплывает, вот как сейчас. Но ничего серьезного. Наверное, так даже лучше. — Почему? — Я не знаю, было мне, что терять или нет. Ночью в отеле он стоит перед высоким зеркалом и рассматривает себя. Боится встретиться взглядом с моим отражением — стыдно. Потому что на нем пара черных чулок. Как я и обещал, да. Я стою ровно у него за плечом. Мне нравится все, от и до. Ноги из-за подростковой нескладности кажутся невероятно худыми и длинными. Над лаконичным кружевным поясом — выпирающие косточки. Живот впалый, едва заметно поднимается и опускается вместе с неглубоким дыханием. Соски — твердые и темные. Плечи тонкие, но спокойный горделивый разворот никуда не делся. От выделенных ключиц, впрочем, он все равно кажется хрупким. Шея — длинная, так и просится… Когда я кладу руки ему на талию, он вздрагивает. Целую за ухом и медленно веду губами от мочки уха к плечу, он жарко выдыхает, дрожит. — Так стыдно… — едва слышно шепчет и прячет глаза за челкой. Чтобы я не видел его лица в зеркале. Ну уж нет: — Хочу, чтобы ты смотрел, — прикусываю белую кожу, он дергается. Не отпустив еще, поднимаю глаза и сталкиваюсь со взглядом его отражения, перепуганным. Так-то лучше. Когда все же отпускаю, на плече мгновенно загорается красный след. Глажу его языком, чувствую рельеф, оставленный собственными зубами. Мой. Видеть, как Кира возбуждается — страшно заводит. Отдрочить ему перед зеркалом и заставить смотреть на это вообще похоже на фантазию из сна. Впрочем, трахнуть, пока он опирается руками о раму этого зеркала — тоже. Он сладко поскуливает и пытается отвернуться. Я рычу и резко шлепаю раскрытой ладонью по бедру. Он вскрикивает. И его член в моей руке как будто становится тверже. — Маленький извращенец, — мурлыкаю ему на ухо. Удерживать дыхание ровным становится невыносимо трудно. Я сдаюсь окончательно, когда он, сбиваясь, просит: — Кончи в меня… пожалуйста! Потом, когда он хочет стереть собственную сперму со стекла, я почему-то говорю: — Оставь. Наверное, это фетишизм. По дороге обратно Кира как будто стесняется заговорить со мной, только робко улыбается. — Я могу оставить тебе хотя бы тысячу? — спрашиваю я. Давить на него не хочется, совать ему под нос свои деньги, честно говоря, тоже. Но я чувствую, что могу дать ему так много, и это мучает меня. Качает головой: — Не стоит. — Пятьсот? Ты говорил, пятьсот нормально. Тихо и грустно смеется: — Не из-за парней. Просто я… — вдруг умолкает. В салоне тишина. Даже шорох шин почти не слышно. — Что? Собравшись с духом, договаривает: — Не хочу, чтобы было за деньги. Я молчу и не знаю, что ответить. Острое чувство, что мы обречены, и все это давно вышло из-под контроля нарастает, нарастает, а потом… — Я тоже не хочу. … лопается, как мыльный пузырь. Когда Кир скрывается за дверью приюта, я обращаюсь к Ольге Ивановне. — Подождите минуту. Она смотрит на меня надменно: — Нам не о чем с вами говорить, вы это прекрасно знаете. Но я уже достаю кошелек, а из него — две пятитысячные купюры. Ту, что отдал мне назад Кир и ту, что я приготовил для него на сегодня. — Возьмите, — я протягиваю их Ольге Ивановне. Она медлит. Смотрит на меня исподлобья. Поспешно добавляю: — Купите что-нибудь нужное. Что сами решите. Не надо никому отдавать. Только вы. Хорошо? Она колеблется. Потом все-таки берет деньги. — Ни за что не стала бы… у вас… — оправдывается, вероятно, больше перед собой. — Но дети. — Но дети, — повторяю эхом. Мне хочется сказать ей, как я запутался между правильными и неправильными вещами. Как страшно оттого, что все это уже происходит, и я совершенно не могу это остановить. Как мучительно хочется помочь кому-то из тех, кто нуждается в помощи, но я на самом деле не могу помочь даже самому себе. Но я молчу. У нее и так слишком много подопечных для одной женщины. Мне среди них — не место. Уже въезжая в город, хочу поставить музыку с телефона и обнаруживаю, что он выключен. Да, кажется, он сел еще вчера ночью — сразу после того, как я сделал несколько фотографий Кира. Сногсшибательных фотографий. Конечно, я забыл его зарядить. Втыкаю зарядку — нелепый белый провод, очень «эппловский», но странно смотрится с черным корпусом. Телефон вибрирует, включившись. А через несколько минут (как раз успеваю найти нужный альбом) случается то, чего я, наверное, ждал последние пару лет. Со страхом и твердой уверенностью, что это случится. Звонит телефон. На дисплее — неизвестный чешский номер. То есть, я-то, конечно, знаю, кто это. Просто не заношу в контакты. Как будто из суеверия. — Да. — Вит, ну наконец-то! — на том конце провода голос Лены. — Значит так: Мы с Лизкой попали в аварию. Сейчас в больнице в Праге. Забронировала тебе билеты на сегодняшний вечер. Рейс и адрес больницы — смской. Разговор короткий, емкий и бодрый — очень в стиле Лены. Только вот я никогда не ведусь на ее веселый голос. Он будет таким, даже если она будет умирать от боли. Когда она отключается — бросает трубку не дождавшись ни моих вопросов, ни прощания — я страстно хочу рвануть обратно в приют, найти Кира и обещать ему, что обязательно вернусь. Но до самолета остается слишком мало времени. И приоритеты очевидны. Лена — моя жена. Лиза — моя дочь.