Пять свиданий

Наши отношения давно уже нельзя назвать любовными. Мы не стали разводиться, потому что не видели в этом смысла. Она уехала в Прагу с нашей дочерью и уже несколько лет живет там. Я — здесь. У нас хорошие, теплые, вполне семейные чувства друг к другу. И конечно, когда я им нужен, не может быть никаких отлагательств… За иллюминатором проносится газон Пулково, я пытаюсь убедить себя, что все делаю правильно. В скайпе Лена объяснила, что у них с Лизой операция сегодня ночью. В подробности вдаваться отказалась, но я так понял, что Лена станет донором. Если так — неизвестно еще, чем все это кончится. И если кончится хорошо, им понадобится помощь первое время. Сколько я проведу в Праге — неизвестно. Провести приходится почти четыре месяца. Операция, слава богу, проходит успешно. Лиза быстро встает на ноги, Лена восстанавливается несколько дольше — что-то не то с одним из переломов. Она гонит меня уехать раньше времени, но я не решаюсь. То, как мужественно она борется с осложнениями, конечно, заслуживает уважения. Но это не повод ее оставлять. Мы живем хорошо. Я гуляю с Лизкой, помогаю Лене по дому. Это все так… правильно. Черт-возьми-гетеросексуально. И в какой-то момент ночью мы сидим с Леной на кухне у них дома, доедаем поздний ужин, я вдруг спрашиваю: — Как думаешь, может, у нас могло что-то получиться? Она улыбается: — Могло. И даже получилось. Спит в соседней комнате. Я вздыхаю и отмахиваюсь. Это все из-за того, что я нужен здесь. Нечего надеяться, что я смогу быть нормальным. Если до сих пор не смог, значит уже поздно. Задолго до этого, в первую же неделю, как стало понятно, что я остаюсь за границей надолго, я позвонил заведующей. По тому самому телефону, по которому раньше предупреждал о своих визитах. Когда я объяснил ей, о ком именно идет речь, и то, что мне пришлось уехать, а после выпалил: — Пожалуйста, скажите ему, что я вернусь, — в трубке раздался саркастический смешок. — Чтобы он тут жевал сопли и пропускал клиентов? Мужчина, — фирменная советская интонация, — прекратите этот цирк. Вернетесь, вот тогда и позвоните. После этого, глядя на счастливую Лизку, которая показывает мне свои рисунки, и Лену, которая снимает нас на телефон исподтишка, я стал думать: может быть это естественный повод прекратить то, что происходит между мной и Киром?.. Я имею в виду, нельзя же врать себе: это чудовищно. Моя привязанность к Киру — химера. Может, она родилась из того, что я слишком много работал и отпустил моих девочек так далеко. Я слышал, такое бывает — мужчины, которым некогда заводить серьезные отношения, имеют глупость влюбляться в проституток. Я не имею права называть это глупостью, да? Имею. Кир — не проститутка. Ему просто нужно немного любви. В конце концов, может быть я такой же. Просто хочу тепла и ласки. Даже если от… неподходящего человека. Встретились два одиночества. Собираясь домой, испытываю смешанные чувства. И они, разумеется, только усиливаются, когда Лиза заглядывает в комнату, подходит к чемодану и спрашивает: «Пап, а ты скоро вернешься?» Я смотрю на нее и не знаю, что сказать. Я очень сильно люблю ее, но ей, конечно же, лучше с мамой в Европе. Мне здесь не место. Лена обязательно найдет себе нового мужчину — хорошего мужчину, который будет от нее без ума. И тогда у Лизки будет отличный новый папа. Лена отвозит меня в аэропорт. Перед досмотром обнимает меня. От нее, как я привык, едва заметно пахнет чем-то вроде летнего парфюма или геля для душа. У нее мягкие волосы, они касаются моей щеки. Почему-то в Чехии я стал каждое утро тщательно бриться, дома иногда забивал на это. — Мне скоро дадут гражданство, — говорит Лена неожиданно тихо для себя. — Думаю, мы могли бы… В общем, если ты захочешь свалить из Рашки, я бы могла помочь. Наверное. Киваю: — Спасибо, я подумаю. У нас ничего не получится. Это же ясно как день. Это очень больно, но совершенно ясно. Моя попытка быть нормальным мужиком провалилась с треском. Ее попытка быть домостроевской женой, кстати, тоже. В самолете я листаю фотки в телефоне — раскрасневшийся Кира в чулках, член бесстыдно торчит на фоне черного пояса, подвязки как подтеки краски. Кира гладит себя, закинув ноги на подлокотники кресла, закрыл глаза от стыда и кусает губы, чтобы не стонать. На следующей — наоборот, рот приоткрыт, из-за чего кажется, что Кира даже дышит с трудом, он на постели, продолжает себя гладить и засовывает в себя пальцы. Он потом отказался смотреть на эти фотки и умолял меня их удалить. Потом признался, что им запрещали фоткаться, потому что боялись скандала. Его-то это, похоже, возбуждало — судя по тому, как он кончил в тот раз, по крайней мере. Дома бушует непогода. Последние числа февраля — самое время для снегопада и морозов. Тяжелые зимние облака висят низко, город тонет в серо-белой пелене. Еще не получив даже багаж, я звоню заведующей и заявляю, что приеду. Из аэропорта я сразу еду на Загородный. Господи, Кир, как же ты измучился, мой бедный, бедный мальчик… На входе меня встречает Ольга Ивановна. Лицо ее даже издалека не предвещает ничего хорошего. — Что-то случилось? — Случилось, — поджимает губы. — Вы. Опять. — Даже не начинайте. И слушать ничего не хочу! — Я вас не пущу, — серьезно говорит она и встает, закрывая собой калитку. — Кирилл только оправился от вашего ухода. Вы даже представить себе не можете, что он пережил. Все, хватит. Вы сюда не войдете. — Вы же понимаете, что это глупо? Ольга Ивановна мстительно выплевывает: — Я вызову полицию. Скажу, что вы шатаетесь тут и пристаете к детям. — Это ничего не изменит. — В целом нет. Но вас-то они заберут. А если я позвоню журналистам — для вас все обернется очень серьезно. Молчу несколько мгновений. Никого она не станет вызывать. Или?.. — Вы же и сами знаете, что это должно закончиться, — видя мое замешательство, Ольга Ивановна, кажется, смелеет. — Эта мерзость. Вы наверняка неплохой человек. Оставьте Кирилла, дайте ему жить спокойно. Я вздыхаю и молча разворачиваюсь. Она права. Ольга Ивановна, я уверен, провожает меня глазами, но ничего не говорит вслед.