The price of liberty

They'll never understand Cause they were understood. An open minded fake In a bright white coat Tell me what you wanna know About my bleeding fucking heart I'll pass all your tests Cause I lie like the best Life is a fight

Они сражаются. Вот все, что происходит в жизни Баки. Ему приходится драться с кем-нибудь столько времени в своей жизни, сколько он себя помнит. С раннего детства Джеймс был вынужден постоянно ввязываться в драки, защищая Стива. Сопляк никогда не умел держать язык за зубами, и поэтому бруклинские ребята всегда пытались съездить ему по морде. Серьёзно, Барнс научился драться слишком рано. Он ни за что бы не дал в обиду Сопляка, а просто терпеть побои, закрывая Роджерса собой было бы... слишком унизительно, что ли. Баки много времени провел, стараясь научиться драться так, чтобы обидчик никогда даже и посмотреть не посмел в сторону Стива. В юношестве Джеймс дрался еще больше. Если восьмилетний Стиви не мог дать сдачи мальчишкам постарше в силу возраста, то шестнадцатилетний Сопляк попадал в переделки просто потому что был. Ведь напасть на тщедушного нескладного паренька ради забавы - это же так, мать его, заманчиво. Хотя, конечно, великий "длинный язык" Роджерса тоже имел место быть, и половина их тогдашних потасовок произошли как раз из-за этого. Джеймс помнит, как часто ему приходилось оставлять девушек, с которыми он гулял, просто потому, что надо было найти Стива. Любой ценой. Иначе Сопляк снова попадет в переделку, а его, Баки, не окажется рядом, и вот этого Барнс себе никогда не простит. Потом сержанту Джеймсу Бьюкенену Барнсу приходилось убивать людей на войне. Это не было его выбором, и, опять же, произошло только потому, что Баки не мог не пойти, ведь если он останется отсиживаться в уютной бруклинской квартирке, то кто тогда защитит Сопляка? После триумфальных перемен Роджерса, привыкнуть к которым было совсем непросто, Барнс пережил момент, когда казалось, что Сопляк в нем больше не нуждается. Большой и сильный Стив и в самом деле выглядел так, словно защита Баки ему не требуется. Тут бы радоваться, да и только. Но радоваться совсем не хотелось. Джеймс всю свою сознательную жизнь посвятил заботе о Сопляке, и когда потребность в этой заботе отпала, стало совершенно не понятно, а как жить дальше-то? Оказалось, что защищать обновленного Стива нужно не меньше, а то и больше. Суровый и крепкий снаружи, он все так же хрупок в душе, а ведь именно внутреннее состояние Роджерса заботило Барнса больше всего. И осознав это, Джеймс бросился опекать Сопляка с утроенной силой. И единственное, о чем думал Баки, когда проваливался в ничто, грозящее смертью: "Как же Сопляк теперь будет без меня?" А потом настало время Солдата. И хотя, фактически, дрался в эти семьдесят лет все же Зимний, Барнсу приходилось переживать свои собственные батали ежесекундно. Он никогда не думал, что однажды ему придется сражаться не с кем-то конкретным, а просто проецировать битву у себя в голове. Что когда-нибудь настанет тот день, когда он будет драться не за Сопляка, а за себя. Отстаивать свое право быть, осознавая, что эта война не кончится никогда. И вот теперь, пройдя столько битв, Джеймс снова вынужден драться. И не с кем-нибудь, а с друзьями Стива, которым он, в общем-то, должен в рабство себя продать лишь за то, что они оберегали его Сопляка все то время, что Барнс бился с Солдатом. А он с ними сражается... И осознание этого ранит Баки так сильно, что кричать хочется. Но Стив видит происходящее совершенно иначе, и отстаивает право Баки на существование, словно это важнейшая миссия в его жизни. Да так оно по сути и есть. У Джеймса просто не остается выбора. Не принять помощь Роджерса нереально, потому что, по правде говоря, он вовсе и не спрашивает, нужно ли оно Барнсу. Просто делает, и все тут. А бросить Сопляка одного по своей воле Баки не сможет никогда. Особенно если учесть, что во всех проблемах Стива виноват лишь Джеймс. Барнс спрашивает у Стива: - Неужели я этого стою? Сам Джеймс так не считает. Да, он вернулся к Сопляку. Освободился. Но иногда ему кажется, что цена свободы слишком велика, и лучше просто уйти. Подарить Роджерсу поцелуй в висок, как в детстве, и раствориться в вечернем сумраке, точно призрак. Барнс думает, что окружение Стива и считает его призраком. Роджерс тоже был в их числе поначалу. Но Баки-то живой! Теплый местами (если не считать бионическую руку). С вьющимися у кончиков волосами, которые он зачастую собирает в хвост. С жесткой короткой щетиной на лице, которая постоянно колется при поцелуе. С потрескавшимися капиллярами в белках, потому что заснуть надо, а не получается никак. С темными кругами под глазами от все тех же проклятых недосыпов, которые изнуряют его каждый день. С россыпью еле заметных веснушек на носу и нечеловеческой тоской во взгляде. А глаза у Баки не серые, нет. Они насыщенного дымчато-сизого цвета. Как небо перед грозой. И сам Баки не серый. Он живой. Настоящий. И Стив смотрит на него, почти рычит, набрасываясь с жадным, собственническим поцелуем,и отвечает: - Стоишь. Большего Баки и не надо. Только бы Стив оставался рядом, потому что с ним Барнс не чувствует себя изломанным манекеном, коим на самом деле и является. Сопляк не дает сосредотачиваться на воспоминаниях и страхах, за что Баки ему благодарен безумно. Рядом со Стивом кажется, что есть еще надежда. Что можно вернуться. Что все будет как раньше. Баки видит горечь в глазах Роджерса, когда тот смотрит на Тони, и понимает, что как раньше ничего уже не будет. Ему хочется закричать "Беги за ним, Сопляк! Это важно. Важнее, чем я". Только вот Стив - далеко не мальчик, и сам в состоянии решать, что важнее. И важнее для него, как ни крути, Баки. Хотя бы потому что Стив все еще помнит слова Барнса там, в клетке у "психиатра". - Я не смогу помочь вам, если вы не будете говорить со мной, Джеймс. - Меня зовут Баки. Этого достаточно, чтобы снести Роджерсу все барьеры здравомыслия, уничтожить на корню чувство долга и пробудить то, что было похоронено в душе много-много лет назад, но так и не умерло. Стиву хватает одного слова, чтобы снова почувствовать себя тощим шестнадцатилетним пареньком из Бруклина. Это слово - Баки. И когда Джеймс называет себя так САМ, Роджерс понимает, что у него теперь всего один путь: хоть в преисподнюю, но вместе с Барнсом. Он не сомневается ни секунды, когда идет против закона, спасая Баки. Капитан Америка становится врагом Америки. Это было бы иронично, если бы не являлось правдой. Стив никогда не думал, что окажется в подобной ситуации. Но теперь оказался, и ничуть не жалеет. К черту Америку, в которой нет Баки! И если в этой стране не осталось места для настоящей... дружбы (Стив очень хочет сказать "любви", но не совсем уверен, что эта любовь осталась жива в сердце Джеймса, а позволить себе быть голословным он не может), значит и Роджерсу в ней места нет! Стив смотрит на эмблему Щ.И.Т.-а, нашитую на рукав, долгим задумчивым взглядом, а затем вздыхает и решительно срывает ее. Возврата к старому нет. Да и быть не может. Потому что еще тогда, арестованный Старком, Стив говорит ему, разумеется, не для протокола: - Я не имею права посадить его в очередную клетку, Тони. Только не Баки... Роджерс вздыхает шумно и тяжело, убирает форму в потрепанную спортивную сумку и направляется к Барнсу. Джеймса он находит в одной из самых крохотных и темных комнат дома, который они сняли на время короткой передышки. Тот сидит с книгой в руках, собрав в хвост свои проклятые, соблазнительно вьющиеся волосы. Одна прядь выбилась, и постоянно лезет Баки в глаза, мешая чтению. Стив скользит взглядом по обложке книги, совершенно не запоминая название, и мысленно хмыкает. Если у Барнса все еще есть потребность к чтению, значит не все так плохо. - Решил разогнать скуку? - язвит Стив, сам не понимая, почему. - Наверстываю упущенное, - вздыхает Джеймс, совершенно проигнорировав колкость. - Джером Дэвид Сэлинджер "Над пропастью во ржи". Она вышла в пятьдесят первом. Спустя шесть лет после того, как мы... Короче, тогда я бы непременно ее прочитал. И, думаю, тому мне она бы понравилась так же, как сейчас. Стив задыхается от боли и неожиданно острого чувства вины. Баки было двадцать восемь, когда его прежняя жизнь оборвалась. По вине Стива. И сейчас, после того как Джеймс вновь обрел ее, он явно не чувствует себя старше тогдашнего возраста. Баки не дурак, он замечает перемену в настроении Сопляка, и прекрасно понимает его причину. Сэлинджер является той пресловутой правдой, что колет в глаза Стива, хотя Джеймс вовсе этого не хочет. Роджерс стоит перед ним, как в воду опущеный, и Баки не выдерживает. Встает, подходит близко-близко, приподнимает неживыми, механическими пальцами голову за подбородок и целует в губы. Стив выглядит так, словно его разморозили только сейчас. Он шепчет какие-то бессвязные глупости прямо в губы Барнса и целуется так жадно и яростно, словно от этого зависит его жизнь. Где-то в перерывах между влажными долгими поцелуями раздается: "Нужен", " Любимый". "Мой". Баки пошло стонет, прогибаясь в спине, как дешевая гулящая девка, и льнет к Стиву всем телом. " Твой. А чей же еще?" Они засыпают на рассвете, прижавшись друг к другу, как сиамские близнецы. А к вечеру уже готовы выдвинуться в путь. На задание, с которого могут не вернуться никогда. Кто-то сказал, что закаты - для хулиганства... Что ж, международный терроризм ушёл от этого не далеко, правда?