sprinter

Совсем не по сезону дождливый декабрь приходит в город в ночь со среды на четверг под аккомпанемент треска тяжёлых крупных капель об дороги и стены зданий, стекая дорожками по черным зеркальным поверхностям высоток в бизнес-центре и разлетаясь порывистым ветром и чьим-то неведомым дыханием. Он блуждает по закоулкам бетонных джунглей, прячась в замусоренных переулках неблагополучных районов, заставляя трещать стекла в панельных домах, и пробираясь под куртки, свитера и толстовки тех, кто вылез на улицу. Температура на три градуса выше нормы и по дорогам текут настоящие реки, а мать Чонгука собирается, кряхтя болезненно, когда нагибается осторожно к полупустой дорожной сумке в клетку, чтобы полотенце с одеждой сменной и шампунем положить, охает внезапно и, успокаивая еще не рождённого ребёнка шепотом, пока ищет новую зубную щётку на полочке в ванной, зовёт Чонгука к себе, говорит: - Мог бы и помочь, - и смотрит раздражённо и вымотанно, опрокидывая случайно тюбик зубной пасты и несколько наполовину полных упаковок из-под лосьонов всяких и прочей косметической мишуры, которой уставлены все две пластиковые полочки. - Я уезжаю через двадцать минут. - Куда? - Чонгук, разумеется, слышал, и это совершенно не тот вопрос, но лучше выслушать еще одну тираду про собственное беспамятство и пару завуалированных унижений, чем хардкорно лохануться из-за какой-нибудь ничего незначащей на первый взгляд мелочи. - Не видишь? - Женщина кривит губы недовольно, сводя брови, морщит нос и продолжает, нервничая и раздражаясь с пол-оборота: - Ты можешь быть хоть немного серьёзнее? Или уже все мозги в своём интернете растерял? В больницу я уезжаю - лечащий врач сказал, что пора. Парень вздыхает терпеливо и молчит: ждёт, когда очередной псих пройдёт и она, наконец, уедет, оставляя его на попечение собственное. Она собирается долго, проверяет всё по нескольку раз, все время поглаживая живот и шепча что-то милое и заботливое, теплое и откровенно родное, и принимает помощь подъехавшего таксиста дотащить габаритную сумку до багажника. - Не забудь, - говорит она быстро и холодно, когда Чонгук провожает ее до такси и мерзнет сильно, - когда родится твоя сестра – называй Джинхо папой – для малышки с самого детства так будет лучше. Чонгуку на душе почему-то паршиво и обидно до соплей, потому что о нём так никогда не заботились. - Хорошо. Чонгук живет в почти-одиночестве целых две недели, когда мать уезжает в роддом, а отчим либо у неё, либо на работе пропадает допоздна (за три года, что они женаты, Чонгук так и не узнал точно, где тот работает). Он курит прямо в комнате своей, выдыхая тяжёлый и темно-серый дым в теперь вечно открытое окно, почти не спит, залипая непонятно на каких сайтах все ночи напролёт, и адски прогуливает первые уроки, а три из шести учебных дней вообще полностью и просижены вместо школы в кафе с не запароленным вайфаем, сходя потихоньку с ума от вседозволенности почти стопроцентной, пока классная руководительница по десять раз ему на мобильный трезвонит, с самого утра начиная (у Чонгука беззвучный стоит на неё, и он просто не слышит никогда).

* * *

Почти половина декабря проходит, а у Хосока всё так же, как и вчера, неделю и месяц назад: работа-дом-работа-дом-Юнги-работа. Он заводит будильник с вечера, ровно за час до того, как уснуть, и просыпается нехотя и тяжело, потому что все равно его «за час» выливается в два часа ночи стабильно и из раза в раз (это бесит даже сильнее, чем каждодневный будильник, потому что чертова стабильность даже здесь). Он просыпается утром понедельника и тычет, не глядя, на память по экрану телефона, отключая, и попадает со второго раза: всё уже на автомате давно и, наверно, Хосок вполне мог бы собраться и доехать до кафе, где работает, совсем не открывая глаз по пути. Он плетётся, запинаясь о собственные ноги, в ванную с белой чуть рельефной плиткой и таким же аккуратным плинтусом по периметру, на пропахшую его сигаретами и зимним ледяным холодом кухню, и всё это - давно выученный маршрут, и раздражает, подбивает с самого утра к дерьмовому настроению на весь оставшийся день (это чертов замкнутый круг, из которого выход единственный - в окно). Хосок выходит из дома ровно в семь тридцать, поворачивает два раза направо и один - налево, за угол магазинчика небольшого, почти палатки красно-белой, которая как фонарик рождественский смотрится среди унылых светло-серых многоэтажек, одинаковых и совершенно друг от друга не отличающихся. На дорогу до остановки уходит обычно ровно полторы сигареты и три песни в плеере, но сегодня сигарет нет (последняя выкурена ночью, когда совсем стало паршивить от осознания всего пиздеца, что в жизни его собственной творится). Весь день идёт по расписанию, давно составленному где-нибудь там, на небесах - если те, конечно, этим вообще занимаются, - но бьёт почему-то сильнее обычного: Хосоку хочется взять все вещи и собраться за два часа, покидав все самое необходимое, купить билет на ближайшую электричку и укатить куда-нибудь на другой конец страны или в другой город хотя бы - в Пусане почти так же паршиво и скучно, как и в Сеуле, как и в Кванджу. И почему бы и нет, в общем-то, только вот Хосок уже делал так и прикатил в этот самый Пусан, и остался зачем-то, а сейчас дохнет мучительно медленно, словно бы держит его здесь непонятное что-то и неосознанное еще.

* * *

Хосок убирает посуду за последними посетителями, вытирает стол до блеска и уносит счет, устало плюхаясь после на высокий барный стул возле вытирающего белоснежные чашки для эспрессо баристы, мельком глядя на выставленные бутылки позади него, мажет взглядом по собственному отражению и тяжело выдыхает, устало похрустывая затекшей шеей. Он залипает сонно на электронные часы вверху экрана телефона, трет глаза и зевает вдогонку, долго и сладко, перекинувшись парой ничего незначащих фраз с напарником, и уже мечтает, как завтра, в честно заработанный выходной, выспится наконец-то, когда девушка из соседнего зала, помявшись немного за пару метров от парня, просит, сложив руки вместе, поменяться сменами с ней. - Мне очень нужно - родители приезжают проведать, - протягивает она, с надеждой глядя на него, пока он старается соображать с нормальной скоростью, и строит совсем уж милые глазки, обещает принести Хосоку домашней еды, аргументируя: «Ты все равно нормально не ешь» - и Хосок соглашается обреченно. Надо - так надо, у него внутри и где-то там на самом дне всё еще есть засунутое в задницу желание помогать другим, альтруизм чистой воды, без которого, по правде, паршиво, но легче намного. И сейчас немного не тот момент, поэтому он действительно быстро кивает на отработать и во вторник, молча и сдержанно оплакав накрывшийся выходной. Навязчивой и неосознаваемой мыслью кружит, что хоть что-то случилось внезапное. Девушка хлопает от радости в ладоши (так, чтобы мило, красиво и уместно), говорит быстро и сбивчиво, что все остальные отказались, а он умница и вообще; а еще, что он настоящий друг, на которого всегда можно положиться; что она обязательно принесёт ему чего-нибудь вкусненького в знак благодарности. - Только я с девяти завтра работаю, - говорит она, глядя на парня и сминая аккуратными пальчиками край коричневого форменного фартука с маленькой белой эмблемой справа. Хосок только улыбается устало и замученно, говорит, что ничего не надо, что он хоть выспится завтра все равно немного, потому что обычно приезжает к восьми, и из чистой вежливости предлагает проводить ее хотя бы до метро, потому что вроде как поздно, а ей полчаса добираться по не слишком благополучным районам. Она соглашается после профессионального «не надо», говорит потом всю дорогу смущенно-вежливо и думает, что когда-нибудь всё-таки Хосок в неё влюбится. - Оппа, я давно спросить хотела... можно? - не то чтобы давно - всего-то месяц, но девушка улыбается сладко и совсем по-доброму, профессионально пользуясь внешними данными естественной милашки (большие глаза и почти кукольная внешность с аккуратными светло-розовыми губками прилагаются). - Ммм? - у Хосока в голове одна-единственная мысль про еще не выкуренные сигареты, которые сначала купить нужно, но при девушке как-то не очень, поэтому он всеми силами старается идти как можно быстрее: ровно до той границы, пока это можно свалить на обычную привычку ходить быстро, а не на отчетливое желание сбежать поскорее. - Твоя татуировка. Давно сделал? И что она для тебя значит? - девушка тычет аккуратным пальчиком в хосоковское запястье, скрытое под рукавом недозимней куртки, смотрит с интересом, потому что в школе учила английский и знает перевод, и просто мечтает узнать как можно больше о парне, по которому сохнет ее доброе сердце уже полгода (ровно с тех пор, как пришла, и это любовь с первого взгляда). Хосок откровенно тупит долгие три с половиной секунды, прогоняя в голове одновременно несколько мыслей, хмурится и задирает рукав куртки вместе с толстовкой, останавливается даже и смотрит в упор на внутреннюю сторону собственного запястья, пытаясь догнать: поверх серо-синих вен выведенное угольно-черным, словно толстой гелиевой ручкой, одинокое и короткое «hope» без каких-то дополнений. Исключительно четыре буквы и всё. Он тупит еще раз на три секунды, медленно и сонно соображает, после чего смотрит на удивленную девушку, говорит: - Ничего не значит, просто слово. Сделал себе пару месяцев назад, - он откровенно врет, совершенно не меняясь в лице, и думает, потому что неделю назад ее еще не было точно, и с Юнги пил последний раз в сентябре, когда Намджун приехал с какой-то херни учебной, и по пьяни наколоть точно не мог - как таковой возможности нет даже.