sprinter

точка невозврата была пересечена

По небу серые тучи расползаются, заслоняя собой и без того холодное и совсем не греющее декабрьское солнце, и у Хосока потолки давят к низу, стены сужаются и двигаются, если слишком долго в одну точку смотреть, не мигая, и на редкость паршивое настроение с самого утра. Он выходит из дома на час позже обычного, идёт быстрее привычного, хотя хочется плестись улиткой еле заметно (в идеале - вообще лечь и не двигаться больше), ежится, когда неприятно моросящий холодный дождь за ворот кожаной куртки попадает, кутается сильнее и включает в произвольном порядке музыку в полусломанных наушниках, выходя на финишную прямую к остановке. Парень выкуривает свои обычные две сигареты, зайдя под навес, пока ждет автобуса, и смотрит на подъезжающую маршрутку равнодушно и устало, когда третья дотлевает между пальцев. Хосок выбрасывает ее, так и недокуренную, только когда одной ногой в автобусе уже. В салоне душно и холодно одновременно, плеер каждые две минуты музыку прерывает пиканьем до жути раздражающим, потому что от заряда осталось всего ничего - на пару часов, если повезёт, а так - еще меньше.

* * *

У Чонгука учеба за компанию с оценками катится по наклонной в самый-самый тартар буквально за несколько недель, в течение которых он с концами забивает на учёбу, если и всё-таки приходя в школу, то просиживая с почти пустой тетрадью, на полях которой только клетки заштрихованные и облака с основными тенями, а после темы урока - три с небольшим строчки, что за первые - максимум - минут пятнадцать записаны. Родителей, считай, нет в зоне, когда возможно воздействовать как-то, и всё еще прёт с почти полноценной вседозволенности, поэтому он забивает на полу-недо-приятеля и не пытается больше заговорить о чем-то, просиживая все перемены и уроки на задней парте в полном одиночестве, где, если с учительского стола смотреть, от него - только вечно опущенная вниз макушка. Чонгук скучающе разглядывает серые высотки по пути в школу из окна автобуса, все испещрённые мелкими паутинками крошащихся кирпичей с неаккуратно закрашенными более светлой краской граффити, края которых виднеются все равно, и темное грузное небо, готовое свалиться на прогнивший до самых основ мир прямо сейчас, утопив его в неизлечимой апатии и мрачной бесцельности, если до сих пор еще не. Он переключает песню в плеере, останавливаясь на «The Beginning», и устало закрывает глаза, когда дребезжащая колымага резко трогается с очередной остановки возле торгового центра, впустив-выпустив несколько человек, темных и сгорбленных под натиском своих взрослых проблем. До школы еще четыре остановки выученного давно маршрута, но сдохнуть хочется уже сейчас, желательно не доезжая и до половины пути. Остаётся всего ничего - две остановки и три светофора на перекрёстках – и Чонгук отвлекается от скучной многоэтажки напротив и краем глаза разглядывает вошедших: мамаша с орущим ребёнком (музыка в наушниках оглушающая и так можно слуха лишиться за следующие лет десять, если не меньше, но лучше так, чем), какая-то некрасивая девочка-томбой из средней школы в ущербном зелёном свитере, плохо скрывающем жир на боках, и парень, на вид старше Чонгука, с глазами решившегося суицидника, выбросивший окурок по пути к автобусу. Чонгуку выходить спустя десять жутких минут ради того, чтобы закинуть свой рюкзак на плечо и посмотреть на трехэтажное здание личного Ада почти как тот парень из автобуса: Чонгук уже почти решился, и времени осталось совсем немного, если сегодня всё будет как обычно. Вторым уроком стоит математика, а у подростка не сделаны четыре варианта на сайте с подготовкой к экзаменам, учительница бесцельно и мучительно нудит об этом, фальшиво гиперболизируя, будто из-за этого Вселенная погибнет в секунду и все живое вместе с ней нахер. «Заткнись уже» - устало просит Чонгук, скучающе глядя на женщину и подпирая щёку рукой, пока та с раздражающе деланным равнодушием заключает, что жизнь эта его, и ей нет до неё дела. «Вот и ладно» - еле слышным шепотом соглашается он, начиная заштриховывать диагональными линиями клетки в тетради вместо формул, пока не натыкается на выведенное «jimetsu» поверх вен на внутренней стороне собственного запястья. Он на чистых ассоциациях почему-то вспоминает утро и крошащиеся в углах здания, привычную толкучку в автобусе, мамашу и парня с реально пугающими глазами, девочку-томбоя, что вышла на остановку раньше него самого, и погашенные неоновые вывески заведений из самого центра города.

* * *

После шести уроков у Чонгука отчетливое ощущение, будто изнутри выпотрошили все буквально и до самых крошек на дне. Это похоже на чертовы американские горки, потому что когда во вторник, сразу после школы, Чонгук сквозь наушники слышит скрежет в скважине замочной, который словно гвоздем ржавым по внутренностям (настолько же больно и почти физически в висках чувствуется, а по мозгам вдаривает особенно), та картинка жизни, почти восстановленная до степени «жить можно», что медленно формировалась всю предыдущую неделю, рушится как зеркало хрупкое с последующим ледяным осознанием. Мать с отчимом о чем-то разговаривают с малышкой, а у Чонгука ладони потеют, сердце совой ухает в горле, потому что совсем-совсем не хочется повторений, и губы почти дрожат, когда он пытается успокоиться хоть немного и говорит сам себе, что еще немного, чуточку и всё можно будет закончить (он этой мыслью только и живёт с самого начала осени). все начинается снова. все будет еще хуже. Он выходит в коридор на ватных и негнущихся ногах, дышит глубоко, успокаиваясь фальшиво, и побелевшими от напряжения пальцами держится за деревянный косяк двери, когда женщина отвлекается от малышки и поднимает голову на шуршащие звуки впереди. Её взгляд спотыкается о Чонгука (по виду и не скажешь, что паническая атака в самом разгаре – только раскрытые чуть шире обычного глаза и совсем обескровленное лицо, контрастируя с пугающими черными кругами из-за недосыпа, выдают), и она в ту же секунду перестаёт искренне улыбаться, так и застывая с заледеневшими растянутыми губами и вмиг посеревшими глазами. - Я думала, ты еще в школе... Она спрашивает про эту самую школу (вполне спокойно и ровно и даже не истерит как обычно), интересуется, проходясь по обыденным мелочам, и Чонгук врёт, не краснея, что все хорошо и вообще, ощущая, как по спине холодная капелька пота стекает. Он думает над буквально каждым сказанным словом, заранее пытается предугадать реакцию матери, и чувствует себя как на минном поле, потому что один-единственный шаг влево-вправо, слово и или там интонация неподходящая – и расстрел на месте без малейшего права на амнистию.

* * *

В два часа ночи, спустя ровно полчаса после того, как Чонгук выключает ноутбук и устало падает на кровать, в голове начинает пульсировать, словно намереваясь разбить череп на четыре части (в затылок отдаёт сильнее всего, и, скорее всего, это скачущее из-за перенапряжения давление виновато), а запястье с въевшимися под кожу буквами жжёт нереально, огнём горит, будто неизвестный кто-то расплавленным железом прижимает крепко, выводя по контуру снова и снова. Он ворочается, не зная, как повернуться, чтобы полегчало, а обезболивающее как назло закончилось днём раньше, и это дофига плохо. Чонгук кусает до боли обветрившиеся губы, холодными руками ко лбу прижимается, но не помогает ничего - только хуже становится, когда руки нагреваются ото лба, и в виски словно шурупы вворачивают наживую или капают расплавленным стеклом. По рукам мурашки, по спине пот градом течет, а его самого ознобом бьёт, и перед глазами потолок кружится по часовой, и Чонгук снова ворочается, искренне мечтая сдохнуть поскорее, чтобы не доживать до утра. У него тотально рушится жизнь и мигрень, которая впервые за всю жизнь - одна из причин. К трем часам Чонгук честно готов сигануть со своего пятого этажа из окна в комнате головой вниз, сломать себе пару костей там, чтобы перебить боль, а надпись всё еще горит страшно, будто кисть в кипящее масло поместили. В половину четвертого он встаёт, превозмогая адскую боль и темнеющее каждые несколько очень коротких секунд пространство, сильно дрожащими руками включая настольную лампу и отмечая стороной, что стоя не так сильно в затылок отдаёт, непривыкшими глазами смотрит на руку, пытаясь разобрать привычное «jimetsu», а свободной опираясь о стол и сминая какие-то ненужные бумажки прошлых самостоятельных и домашних заданий. Глаза привыкают спустя долгие полторы минуты, если не больше, а Чонгук хмурится, получая еще один укол боли в затылок: непонятное и расползающееся из-за черных точек и звездочек под самоуничтожением, угольно-черное и точно такое же, как и его «jimetsu», только последняя буква краснеет еле-еле, будто действительно остывающий метал. "hope" Чонгук трет глаза до белых кругов и красноты, смотрит снова, еще больше хмурится, но либо он спит и вся мигрень – просто кошмарный сон, либо второе слово так никуда и не исчезает, оставаясь на своем месте.