magic - madness - heaven - sin

Пятничные вечера были самыми уютными в их квартире. Пара горящих теплым рыжим светом ламп, тихое бормотание телевизора, домашний ужин на двух больших тарелках, переплетенные ступни под пледом на разложенном диване. Во всей квартире выключен свет, выключены телефоны и внешний мир, только двое доверчиво, нежно прижимаются друг к другу плечами, отгородившись от всей вселенной. Они — вневселенски нежные, как говорят их друзья с игривой неприязнью, которые привыкли, что в пятницу вечером до них не дозвониться; в любой другой день они охотно выходят в свет — неизменно вместе. Они — Хосок с Тэхёном, которые счастливо живут вместе вот уже десять лет, семь из них — как официальная пара, чем изрядно распаляют белую зависть среди своих друзей. (Да, Хосоку понадобилось три года, чтобы окончательно поверить, что Тэхён лез к нему в кровать не из азартного желания повеселиться с популярным красавчиком-баскетболистом и по совместительству соседом по комнате, и, возможно, он до сих пор расплачивается тем, что сам готовит по пятницам) — Колы принести? — заботливо спрашивает Хосок. — Не, на рекламе, — отвечает Тэ с набитым ртом и поворачивает радостное, по-хомячьи раздутое лицо, — очень вкусно, хён. Хосок легонько чмокает в висок, естественно и бесконтекстно, и Тэхён притирается плечом. Между ними такие моменты происходят по случайности, инстинктивно, привычность в этом не отягощающая, родная и комфортная — они то ли не подвержены неизбежной бытовухе, то ли просто вот такие нелепо влюбленные, но сердце от простого прикосновения у Тэхёна сладко вздрагивает точно так же как при первом «Привет-я-Чон-Хосок-твой-сосед» рукопожатии. — Ну и куда он ее ведёт? — безучастно спрашивает Тэхён, вылавливая креветку из лапши. — Щас он ей покажет свою Нарнию. Общий хохот на несколько секунд перекрывает звук, а потом снова сменяется молчанием и лязганьем железных палочек по тарелке. Они уже давно подключили канал с европейскими фильмами и каждую пятницу смотрели что-то новое, но сегодня им подфартило не просто новое, а несколько странное — Тэхён давненько читал о нем в интернете, но забыл название. Девушку заводят в комнату, стаскивают платье через голову и ставят на колени. — О, даже так, — отстранённо отмечает Хосок и наклоняется к столу, обернувшись на своего парня, — подложить тебе ещё креветок? — Да, давай! — Тэ с энтузиазмом подается вперед. Они выуживают креветки из чаши, смеются, когда одна из них проскользает между палочками и мокро шмякается обратно. На раздавшемся из телевизора слишком громком «шлёп!» они оба вскидывают глаза на экран. — «Тебе больно?» — спрашивает мужчина на экране. Тэхён фыркает и, откидываясь обратно на диван, бросает в рот еду и ехидное в телевизор: — Больно живым креветочкам в кипятке, а эта странная дамочка сама подписалась. — Хосок смеётся. — Боже, ты только глянь, какие он ей наручники нацепил, кандалы какие-то… — Помню, у Рембрандта была картинка с чем-то похожим, — задумчиво говорит Тэхён, поглядывая на подвешенную за руки девушку, — «Туша быка» или что-то в этом роде… Хосок перебивает атмосферу своим заливистым хохотом и чуть не роняет палочки. — Я знал, что все искусствоведы — извращенцы! — В Лувре висит, хён! — Тэхён с широкой улыбкой тычет смеющегося хёна под рёбра, но Хосок вдруг подскакивает и спешно отставляет тарелку. — Блин, я так долго искал эту песню, погоди, за шазамом сбегаю. Оставшись в одиночестве, Тэхён больше от безысходности, чем из интереса, уставляется в экран. Порно и разного рода эротика никогда особо не входили в список интересующих его вещей, но как человек, влюблённый в искусство — да вы только на Хосока посмотрите, — он любил эстетику всего. Тэхён следит за течением тонкого стека по обнаженной фигуре, движением теней и форм, впитывается в картинку профессионально, смешением звуков и цвета и, когда кончик соприкасается с кожей, от неожиданно хлёсткого, трескучего в тишине — вздрагивает. — А, так это просто другая версия. От голоса Хосока Тэхён вздрагивает снова. — Что? — растерянно спрашивает он, повернувшись. Хосок снова выключает телефон и лезет под плед к теплу. — Я что-то пропустил? — Да нет, не особо, — Тэхён не следит за тоном, потому что его внимательность снова ложится на картинку; мужчина на ней ведет кончиком стека по коже, без предупреждения шлепает по верхним ребрам, ну и… Это красиво. Девушку пылко выгибает под ощущениями, но на ее коже ни следа, и, возможно, если бы его можно было оставить на загорелой коже, на его коже — это было бы так же красиво? Красивее? Жарче?.. — Ну и лицо у тебя, — посмеивается Хосок. Тэхён слегка встряхивает каштановой чёлкой, сбрасывая наваждение, и признается честно: — Это красиво. — Тебе нравится такое? — А? — спрашивает Тэхён слегка отдаленно, потому что фокус опять нехотя съезжает на экран. От неожиданного жгучего шлепка по бедру он аж подлетает над диваном. — Ауч, нет! Конечно нет! И это действительно «нет», честное «нет», но почему-то кожа под ударом приятно пощипывает, разливается теплом до нежных участков на внутренней стороне. У Тэхёна «нет» честное, просто он смотрит на красивые пальцы Хосока на своей ноге, на его сияющую игривую улыбку — просто шлепок в реальности случается одновременно с тем, что в фильме, и эхо жадного экранного вдоха резонирует с дрогнувшим теплом внутри фатально. — Ты только посмотри, — ехидничает Чон, когда героиню медленно оплетают веревками, — у нас в офисе такими коробки с макулатурой обвязывают. Тэхён смеется, но уже с меньшим энтузиазмом, и ложится к родному плечу головой, переплетая пальцы с хосоковыми. На экране ладонь звучно впечатывается в голую ягодицу, и Тэхён в ту же секунду неосознанно впивается кончиками пальцев между сухожилиями, но Хосок, кажется, не замечает ничего необычного и в ответ прижимается к макушке щекой. Тэхён чувствуют уют, тепло, свою любовь к Хосоку запредельную… И темное, растущее изнутри палящей волной чувство, которое заставляет его сомневаться в своей честности. На предстоящие выходные они будто бы забывают о произошедшем — да и помнить тут нечего, это же просто фильм, — потому что им банально некогда. Бары, тусовки с друзьями, концерт Намджуна в каком-то клубе, все мирно, степенно и приятно. На предстоящие выходные о произошедшем забывает, кажется, только Хосок. Тэхён боится, что крышей тронулся, но ничего не может с собой поделать — долбаный фильм будто дернул в нем какой-то рычаг, который в тот же момент и заклинило, оставив Тэхёна разбираться с последствиями. И хорошо, если бы это были просто мысли или фантазии, которые можно покрутить в башке и выкинуть за ненадобностью, но в воскресенье вечером он сдается и набрасывается на Хосока, устраивая ему такой секс-марафон, что тот даже не в состоянии пожаловаться, что ему завтра рано на работу. Тэхён выматывает его до того самого рано и сам не знает, чем оправдывать собственную отчаянную пылкость; может, надеется, что сжирающее его чувство это простое желание, но чем отчаяннее ищет, чем яростнее целует Хосока, сжимая его в себе и ломаясь от удовольствия, тем сильнее неопознанная пугающая жажда. Апогей локального сумасшествия наступает на следующий вечер, когда Хосок, невыспавшийся и слегка раздраженный от голода, возвращается с работы, а Тэхён, который никогда не отличался гениальными идеями, но в этот раз просто перемахнул все возможные горизонты, нападает на него со спины и накрывает глаза поясом своего черного атласного халата. Ладно, он хотел мягенько и соблазнительно, обнять, завлечь и взбудоражить, но совершенно забыл про пугливость своего парня, и потому для Хосока это самое что ни на есть нападение. Вскрикнув, он инстинктивно подается назад, валится на Тэхёна, у которого от предвкушения все мышцы превратило в сладенькое желе, и они оба с громыханием сносят несчастную, нагруженную тяжелыми куртками вешалку. — Какого черта, Тэ! — в сердцах кричит Хосок с пола, а там же — вся одежда, Тэхён и его виноватый взгляд. — Да я чуть не обделался, господи… Ким смотрит виноватым щенком на то, как Хосок раскапывается из курток, шарфов и выскочивших полок с гневным пыхтением, и не выдает ничего лучше испуганного: — Я не знаю… Хосок пугается тоже, уже второй раз, но по другой причине — он не помнит, когда последний видел свое солнышко таким подавленным, а потому, мигом забывая свои обиды, тянется через текстильное болото и крепко обнимает сутулые плечи. — Все, все, я не обижаюсь, видишь? — с ободряющей улыбкой говорит он и, дождавшись кивка, спрашивает аккуратно: — Что на тебя нашло? Тэхён только вздыхает тяжело и молчит, а Хосок, еще несколько секунд убаюкивая его в своих руках, решает больше не докапываться. Он собирает вещи, поднимает отвалившиеся крючки, уходит за молотком, чтобы прибить вешалку обратно. Под мерное тук-тук-тук Тэхён постепенно оживает, поднимает глаза и признается нерешительно: — Я хотел кое-что попробовать. Хосок замирает с молотком в руке и оборачивается на сидящего на полу парня. — Ммм? — спрашивает он с явным участием. — Что именно? — Что-нибудь, — вырывается неопределенное. Тэхён прикусывает губу, дождавшись пока его самый тактичный в мире бойфренд вернется обратно к вешалке, неслышно переводит дыхание. Какого черта это так смущает, а? — В наших отношениях. — Хосок снова замирает, но через секунду как ни в чем не бывало продолжает забивать гвоздь. — Я в чем-то тебя не устраиваю? — Он произносит это совершенно ровно, но Тэхён живет с ним так долго, что считывает эмоции по мельчайшему движению век. Его дергает раньше, чем он даже успевает это осознать — в следующее мгновение он уже на ногах и сжимает свободную руку стоящего на табуретке Хосока в своих ладонях. — Боже, что ты, нет, — искренне заверяет он, — ты замечательный! И это действительно так. Хосок — лучшее, что случалось с ним в жизни и могло случиться когда-либо еще, он потрясающий человек и идеальный партнер, и, если быть совсем честным, Тэхён не то чтобы сильно рвался что-то менять, тем более в сексуальном плане, потому что и тут Хосок преуспел во всем, о чем только можно было мечтать. Грех жаловаться, когда твой партнер ублажает тебя до звездочек из глаз, охотно меняется местами и следит, чтобы счет оргазмов всегда был в твою пользу. Хосок замечательный: заботливый, солнечный, ласковый… И, возможно, в этом вся проблема. — Просто я подумал, что мы могли бы попробовать что-нибудь новое, так, ради интереса, — последние слова звучат еле слышно. Хосок задумчиво почесывает молотком подбородок и пожимает плечами. — Могли бы, — как ни в чем не бывало соглашается он, — давай я пока разберусь с вешалкой, а ты погреешь мне еду и мы обсудим все за ужином? Тэхён врезается в его прекрасную, лучезарную улыбку и сам не замечает, как начинает светиться. Он почти вприпрыжку бежит на кухню, возится с сервировкой, а сердце все колотится и не утихает. Внутри переполняет ожиданиями как маленькими зефирками — сладкими, мягкими; они плавятся на горячем предвкушении и разливаются нежностью по венам. Когда Хосок заходит на кухню, Тэхён оказывается настолько погружен в свои фантазии, что вздрагивает, чувствуя его губы на остром уголке позвонка. Помимо них и тарелок с едой за столом оказывается крайне неловкая атмосфера — неловкая она, на самом деле, только для Тэхёна, потому что он хоть и выступил инициатором, но тушуется как подросток за покупкой первых презервативов. — Ну и… — заводит Хосок, невозмутимо пожевывая рис, — какие у нас варианты? — Если бы я был Чонгуком, — тут же вспыхивает Тэ, — я бы тебе сразу ответил. — То, что мой малолетний брат работает в сексшопе, нам вряд ли поможет. — Хосок все-таки откладывает палочки и подбирается на стуле. Тэхён хоть и не смотрит в глаза, выражая крайнюю заинтересованность в еде, но его румяные скулы хочется фотографировать. — Хорошо. давай попробуем подумать… Ролевые игры с переодеванием? — О господи, — вскидывается Тэхён, закрывая лицо ладонью, — я вспомнил Намджуна в костюме Сэйлормун, давай нет… — Хорошо-хорошо, — сквозь смех соглашается старший, но глаза его следят за лицом Тэхёна неотрывно, — может быть, связывание? — Чтобы я был похож на свиной рулет? — Съесть с тебя что-нибудь вкусное и трахнуть? — Думаешь, мне пойдет рамён? Они оба хохочут, громко роняя палочки со стола, и смущение понемногу спадает, давая доступ к кислороду; Тэхён делает первый глоток и им же давится, чувствуя внимательный, пронизывающий взгляд парня на себе, а следом руку на щеке. — Детка, — ласково говорит он, и вот это уже совсем подлый приемчик, потому что Тэхён от его голоса, как ни старайся, тает мороженым на солнце, — может, ты хочешь чего-то конкретного? Тэхён перекатывает невысказанное на языке. О да, он уже представляет, как классно это будет звучать: «слушай, хён, хочу как та девушка в фильме, ну это, ты понял». Хосок, наверное, от души его обстебет. Но Тэхён предпринимает рисковую попытку поднять взгляд и видит, что в глазах любимого ни смешинки — даже больше, он охотно ждет, когда Тэхён произнесет это сам. А у того губы немеют и на языке жжется, и вообще ему тридцать в следующем году, и грязные разговорчики у них не то чтобы редкость, но картинка в голове такая живая и горячая, что всю его смелость плавит под волной стыда. — Я хочу, — хрипло начинает Тэхён и отвлекается на то, чтобы быстро облизнуть пересохшие губы, не замечая, как Хосок прослеживает это движение, — я хочу, чтобы… — Он бросает еще один быстрый взгляд — Хосок улыбается как настоящая падла — и не выдает ничего лучше обреченного скомканного вздоха: -…чтобытынкзлмня. Хосок слегка подается вперед и подпирает свою чеширскую морду кулаком. — Что-что сделал? — дразняще уточняет он. О, он все услышал, но вспыхнувших алым ушек недостаточно, чтобы возместить боль от упавшей на голову вешалки. Тэхён измученно стонет и бьётся локтями об стол, закапывая пальцы в волосы. — Прости, я не знаю, что на меня нашло, давай забудем об этом, — Тэхён замирает, но как только Хосок тянет к нему ладонь, неожиданно вскидывается, — ты же у меня такой, чёрт возьми, милый и замечательный, а я буквально прошу тебя сделать со мной… такое, и это глупо и неправильно и… — Подожди, неправильно просить меня отшлёпать тебя, потому что я что? — его тон набирается змеиного шипения — Милый и замечательный? Тэхёна от одного слова — наконец произнесенного — к чертовой матери бензином заливает, но вспыхнуть он не успевает, потому что морозится о застывшее, потемневшее лицо парня. — Хосоки… — испуганно блеет он. — Ты за кого меня принимаешь? — Чон говорит спокойно, но его жестким, выверенным тоном, кажется, можно порезаться. — Если я нежно к тебе отношусь, это не значит, что я радужный пони, Тэ. — Я это понимаю, — произносит тот почти шепотом. — Да? Поэтому ты говоришь, что я не могу это сделать, потому что я милый? — Я не говорил, что ты не можешь!.. — Тэхён тянется к рукам, но Хосок тут же их одергивает и берется за стакан с колой. — Проехали, Тэ, давай ужинать. Младший кивает и утыкается взглядом в тарелку — вряд ли в него хоть кусочек залезет, потому что у него на ужин сегодня только беспокойство и чувство вины. Хосок предсказуемо дуется. Нет, это даже обидой не назвать — до самых выходных он отмораживается так явственно, что Тэхён, несмотря на свою теплолюбивость, бегает за ним хвостиком и липнет при любой возможности в надежде растопить айсберг. Но Хосок курсирует в холодных водах своего безразличия, реагируя на любые попытки ластиться и строить виноватые щенячьи мордашки полной непрошибаемостью. А Ким и не знает, чем эти льды прошибаются, они ведь даже не ссорились толком никогда, только Тэхён ввиду своей эксцентричности выкидывал пару фокусов и сам же обижался, а тут Хосок с улыбкой, вкусным ужином и мозгосшибательным сексом — попробуй обижаться дальше. Он даже усталый и раздраженный никогда не искал конфликта, и темную его сторону Тэхён последний раз видел в начале первого курса, до того, как с Хосоком случились необратимые последствия от общения с Намджуном и Юнги. И пусть он заинтересовался мрачным парнишкой уже тогда, сейчас он попросту не знал, как поступить. Терпение заканчивается к пятнице — вечер просмотра фильмов под угрозой, Хосок до сих пор в режиме игнорирования, и домой Тэхён идет с четким намерением валяться на коленях и просить прощения. Домой он возвращается, кажется, впервые за все время раньше Хосока. В квартире темно и непривычно тихо, и беспокойство нехотя цепляет его за пальцы, как у ребенка, которого учат спать одного без света. Тэхён шарит по стене в его поисках, но кнопка щелкает вхолостую. Вот теперь он точно беспокоится. Сделав пару глубоких вдохов, Тэхён стаскивает пальто и ботинки и продвигается по темному коридору на ощупь. Только видя узенькую нитку света под дверью в кухню, он ускоряет шаг и дергает ручку с нескрываемым облегчением. Хосок всегда уходит и возвращается раньше. Встречает его с работы в чем-нибудь мягком и домашнем, источая запахи влажных, вымытых персиковым шампунем волос и свежего ужина — Тэхён настолько привык к этому, что практически забыл, что его бойфренд работает топ-менеджером в одной из корпораций. И вот сейчас Хосок, закинув нога на ногу, сидит за столом в полном дресс-коде: выглаженный костюм, плотно сидящая под воротником рубашки петля галстука — красивый, статный, безукоризненный, холодный как гранит и тем же завораживающий. Тэхён смотрит на его напряженное, резкое, словно наскоро высеченное из камня, лицо и застывает всем существом. — А я думал ты еще не вер… — Молчать. Хосок, отняв чашку с кофе от губ, впивается таким взглядом, что, Ким готов поклясться, изморозь по стенам идет. — Выйди и зайди как подобает. Тэхён исчезает в коридоре с такой скоростью, будто его ураганом сдуло, и в кромешной темноте прижимается лбом к стене. Тяжёлое дыхание липнет к стене, горячим рикошетит по щекам, и внутри так же туго, мучительно колотится от бессознательного страха. Тэхён знает, что его парень замечательный, добрый, солнечный человек, но не менее реальный, чем эта вера, — ужас, лёгкий и примитивный, как от кончика иголки, которой ведут по твоей коже. Как можно вызывать такое ощущение одним взглядом, будучи воплощением всего светлого на земле, Тэхён не знает и поэтому возвращается, все еще слегка подрагивая, неуверенной походкой на порог кухни, надеясь, что ему показалось, и это чувство вины видит проблему там, где ее нет… Но Хосок впивается в него острым, выжидающим взглядом и Тэхёну, черт возьми, шею ледяными шипами окольцовывает. Он ждет, что Хосок что-нибудь скажет своему сиротливо стоящему на пороге парню, и тот действительно приоткрывает рот, но только чтобы бегло, едва заметно облизнуть острым кончиком языка уголок губ, — Тэхёна тут же как кипятком обливает, контраст оказывается сногсшибательным, — и стреляет взглядом в пол. Тэхён валится на колени едва ли не с облегчением, потому что ноги вообще не держат. Он не думает, что происходит, почему он на коленях, почему воздух на кухне густой и сладковатый от предчувствия опасности — хосоков взгляд лишает его малейшей возможности достучаться до разума. — Ближе. Лишь с секундным промедлением он поддаётся вперёд и, прикусив губу, подползает на два шага ближе. Звонко приземляется кофейная чашка в блюдце, скрипит стул, когда Хосок не меняя положения разворачивается; каждый звук настолько громкий и чёткий, что это просто слишком, но сердце Тэхёна заходится гораздо громче. Чон смотрит сверху-вниз, туго поджав красивые губы, нависает сокрушительной волной цунами, но Тэхён, кажется, захлебывается гораздо раньше, потому что собственные чувства вместе с недосказанностью, предвкушением, молчанием, натянутым раскаленной проволокой, обступают и топят собой, и он срывается в судорожное: — Прости меня, прости, прости, пожалуйста, — обрывает себя, сглатывая слюну, смотрит огромными умоляющими глазами, — пр… Хосок чуть приподнимает ногу, давит верхней частью стопы под подбородком, пока Тэхён послушно не задирает голову. — Я разве разрешал тебе говорить? — вкрадчиво интересуется он, приподняв уголок губ. Тэхён нервно кусает пересохшие губы, но Хосок смягчается лишь на первый взгляд, потому что сочувствие в его голосе подстелено угрозой. — Хочешь загладить вину? Кивать в таком положении неудобно, но Тэхён все равно качает головой, слыша лёгкий смешок. — Думаешь, раз ты провинился, можно всё исправить одним милым личиком и «прости»? — Тэхён мотает головой. — Значит, ты понимаешь, что я не могу спустить тебе это просто так? — низкий, бархатистый, пропитанный опасностью и фальшивой нежностью голос Хосока отзывается в теле крупной дрожью, и следующий кивок Тэхёна выходит смазанно. — Если ты это понимаешь, то чего же ты действительно хочешь? Тэхён открывает рот, судорожно хватая воздух, и отмирает, только слыша снисходительное: — Можешь говорить. — Я… — сразу же выпаливает младший, и сдувается, растеряв всю смелость. Выжидающий взгляд Хосока пробуривается в него медленно, горячо, плавит предохранители, или то безумие лишает его здравого смысла — Тэхён не ищет первопричину и последствия не заботят его так же сильно, как легко и свободно с его губ наконец-то срывается: — я хочу, чтобы ты наказал меня. Возбуждение тут же вспыхивает внизу живота одновременно с тем как выстилаются по хосоковой радужке опасные, многообещающие искорки. Хосок впервые улыбается. И сейчас его улыбка не сулит ничего хорошего. — Встань, — чеканит он. — За мной. Тэхён поднимается и плетется следом, опустив глаза; хочется просто вскрыться стрелкой на хосоковых брюках, чтобы пытка неизвестностью больше не сводила его с ума. Едва зайдя в комнату, Хосок останавливается, отчего Тэхён чуть не врезается ему в спину, и разворачивается. Смотрит долго, внимательно, доводя до состояния неконтролируемой дрожи — Тэ и не подозревал, что когда-либо будет бояться своего парня, но этот момент настал прямо сейчас, потому что он впервые не представляет, чего ждать от Хосока. Тот неожиданно подается вперед, пока его лицо не оказывается так близко, что чужие губы едва приоткрываются инстинктивно, но он не целует, только плавит поверх них горячее, тяжёлое: — Раздевайся. Сердце Тэхёна дергает вниз, роняя в густую темноту. Он цепляется за край свитера трясущимися пальцами, стягивает, отбрасывая прочь, судорожно бросается к пуговице на джинсах, проигрывая войну нетерпению… — Медленнее. И неловко застывает, услышав стальной голос. Он молча кивает и слегка замедляется, когда все-таки справляется с молнией и, просунув большие пальцы за пояс, скатывает джинсы с себя. И отчаянно старается не смотреть на Хосока, потому что тот вонзается в него взглядом жарко и насквозь, будто видит каждую мысль, каждый взбесившийся нерв, каждый напрягшийся мускул. Тэхён переступает через джинсы и медленно, цепляя краем тазовые косточки, спускает плавки с бедер, пока они не сползают со стройных ног на пол, следом сдергивает носки. Хосок стоит напротив все еще полностью одетый и греховно шикарный в этом костюме — и это расшатывает самообладание ещё больше, — а потом пускается вокруг Тэхёна почти, почти соприкасаясь, медленно-медленно, и тот под цепким, необъяснимым взглядом чуть пятнами не идет. — Поразительно, — восхищенно отмечает Хосок, не прекращая шагать, — тебя это заводит. Тэхён опускает голову и чуть ли не зажмуривается, когда замечает, что у него слегка стоит. Да, его заводит; дикий, необъяснимый коктейль из стыда, страха, предвкушения чего-то непонятного, но одновременно опасного и томительно сладкого, заводит его безумно, и Хосок не делает легче, когда снова останавливается, и от одного его беззастенчивого взгляда Тэхён позорно течет. Старший переводит взгляд с проступившей капли смазки на лицо Кима и нагло, снисходительно ухмыляется, словно — ну же, маленький мой, я всё понимаю. Не прерывая зрительного контакта, Хосок палец за пальцем оплетает узел галстука и резко дергает вниз. Тэхён только слышит, как свистит отрывистый вздох у него в горле, когда безотчётно тянется руками вперед, но Хосок отступает и насмешливо цокает языком. — Я не разрешал меня трогать. Длинные пальцы пускаются чуть ниже, играючи, с преступной медлительностью, выдавливают пуговицы рубашки из верхних петелек, пока не обнажаются острые уголки ключиц. Хосок вновь подается вперед, и глаза Тэхёна медленно прикрываются, стоит только горячему дыханию коснуться кожи, он не открывает их, даже когда чувствует, как гладкая шёлковая ткань галстука опутывает его запястья. Тэхён отчаянно хочет прикосновений, он знает, что Хосок прикоснется, должен прикоснуться, потому что это невыносимо терпеть, он должен, он обязательно… — Сейчас ты пойдешь в ванную и приведешь себя в порядок, - чеканит Хосок, - но когда ты вернешься, твои руки должны быть завязаны. У тебя десять минут. Как ему удается уложиться во время, несмотря на ватные ноги, Тэхён не представляет. Что страшит его гораздо больше, так это то, что возбуждение не утихает ни на каплю, только становится сильнее. Хосока здесь нет, но этого хватает, чтобы кружить голову — здесь ничего нет, только Тэхён и его полубезумное отражение в зеркале, что же станет с его рассудком, окажись Хосок снова так близко? В комнату он влетает возбужденный, задыхающийся; Хосока словно бы нет в комнате, как будто на деле он та из многих фантазий, что появлялись в его голове после чертового фильма, и Тэхён даже пугается немного, пока не слышит: — На кровать, — хлестко вспыхивает чужой голос за спиной. — Живо. Тэхён пикирует на кровать быстрее, чем успевает это осознать, потому что коленки, ослабевши, подкашиваются, и ему срочно нужна хоть какая-то опора, что-то более настоящее, чем перемешанное с паникой безумие, летящее по венам на бешеных скоростях. Приблизившись, Хосок окидывает его, сиротливо сидящего на покрывале, выжидающим взглядом, и Тэхён, ощущая его всем телом, вздрагивает, неосознанно зажимая связанные руки между бедер в бессмысленной попытке прикрыться. Черт, стоит у него просто сумасшедше. И Хосок, может быть, тоже это замечает или просто поддается трогательному, слегка испуганному взгляду, и потому немного смягчается, когда говорит: — Залезай, — Тэхён подчиняется сразу же, — лицом вниз, вот так, приподнимись, — и, неловко завалившись на руки, упирается в них лбом. Хосока позади него теперь не видно совсем, и это оказывается еще хуже, чем быть под прицелом его внимательного взгляда. Но он все еще чувствует его на себе, когда, приподнимая зад, раздвигает ноги. Они с Хосоком, черт возьми, столько времени вместе, какого хрена его так жарит от стыда… — Насколько, как думаешь, ты провинился? Судорожное горячее дыхание теплеет на покрывале под губами Тэхёна. — Очень. Я очень провинился, я… Шлепок обжигает кожу под ягодицей до того резко, что он чуть не вскрикивает от неожиданности — вскрикнул бы, если бы не дикое, необъяснимое ощущение тугого обруча вокруг глотки, словно кто-то без предупреждения столкнул в ледяную воду. — На сколько, Тэхён? — жестко спрашивает Хосок. Тэхён дышит, дышит сбивчиво, пытаясь выдохнуть искрящее по нервам волнение. В голове сплошной туман; Тэхён не понимает, о чем его спрашивают, но вопрос рикошетит по стенкам черепа, множится, заполняет все собой. Он распахивает глаза. — На… — порывисто отзывается он и, сглотнув вязкую слюну, продолжает тише, — на десять. — Десять? — Хосок довольно хмыкает. — И ты выдержишь их как хороший мальчик? — Да, я… — Тэхён теснее вжимается горящими скулами в выступающие косточки на запястьях, — я выдержу, да, я смо… Тихий вскрик изгибает его в позвоночнике, потому что шлепок отпечатывается на его заднице полной ладонью, четкий и выверенный, горячий безумно; нервы под кожей мелко тлеют от жара — Тэхёну не сильно больно, но ожидание боли обостряет ощущения на двести процентов. И Хосок, кажется, знает об этом, потому что, ухмыльнувшись, тянет по-садистски медленно: — Раз, — Тэхёна несет сквозь глубокие, насыщенные интонации его голоса, встряхивает дрожью, — ты ведь не против, если я буду считать? Не в силах ответить, он просто мотает головой, но Чон замечает это слабое движение и шлепает еще раз. — Два. На этот раз он произносит почти одновременно со шлепком, буквально за секунду до того, как его ладонь горячо соприкоснется с кожей. — Три. Тэхён чувствует ее четко, каждый суставчик и подушечки пальцев, как нижнее полукружье ладони вжимается в мякоть плавно, но достаточно жестко, чтобы на четвертом шлепке Тэхёна выгнуло в спине, протаскивая ребрами по кровати. Ему уже плевать, что он стоит с призывно выставленной заднице, и что Хосоку, скорее всего, видно, как мелкая капля смазки ниткой тянется к покрывалу. Хочется прикосновений, ужасно, до дрожи, потому что чувство нетронутости сводит с ума — хосоковой ладони мало и одновременно очень много, потому что от ударов низ живота словно охватывает огненным шаром. — Пять, — произносит Хосок, и Тэхён не успевает сдержать тонкий, сбивчивый стон, не замечает, как Чон сам вздрагивает от того, сколько мольбы было в этом звуке, и, неслышно переведя дыхание, зачесывает влажную челку назад. Он нежно скользит кончиками пальцев по своему отпечатку, расплывшемуся на коже насыщено-розовым пятном, и Тэхён давится еще одним стоном, который, застревая в горле, превращается в изможденное хриплое рычание — он жаждет прикосновения так страшно, что легкое касание на ноющей коже взвинчивает его еще больше. — Умница, Тэ, — нежит Хосок соблазнительно-низко, прослеживая, как капельки пота стекают по красивой широкой тэхёновой спине. — Ты ведь выдержишь еще пять, правда, детка? — Да, — Тэхён мелко-мелко кивает, — да, п-пожалуйста. От стыда не остается даже его жалкого подобия, как и от трезвого рассудка — Тэхён не отдает себе отчета, как расставляет ноги, прогибаясь еще глубже, потому что его наполняет бесконтрольным желанием скорее почувствовать, чтобы к нему прикоснулись, прижались всем телом и трахнули уже наконец, господи боже… Тэхён готов просить, готов умолять, он готов сделать что угодно, только бы получить то, что утолит это дикое, первобытное желание. — Шесть. — Очередной шлепок ложится на другую ягодицу, нетронутую, но от этого почему-то только больнее, и Тэхён несдержанно ахает, вцепляясь в покрывало зубами на грани неосознанности. Сумасшедшим контрастом неподдельной нежности и горячих ударов Хосок лишь сильнее расшатывает то хрупкое где-то глубоко внутри, за что Тэхён все еще отчаянно цепляется. — Ты держишься хорошо, Тэхёни, умница. Тэхён от его слов тихонько всхлипывает, зажмурившись. Хосок хлещет его методично, размеренно, ни на миг не сбиваясь с ритма и нажима; Хосок хлещет, предупреждая «шесть, семь, восемь…» в одном темпе, и звонкие шлепки кожи о кожу раскалывают тишину комнаты, раскалывают что-то внутри Тэхёна кусок за куском. Девятый удар впечатывается вновь горячо и сильно, и ослабшие колени под импульсом чуть не разъезжаются в стороны. Тэхён дышит жадно, глубоко, открывает глаза. не видя ничего кроме цветного крошева поверх темноты, но Хосок говорит: — Десять. И Тэхён отчаянно жмурится, ожидая его, последний, сжимается весь так сильно, охваченный чем-то на грани предвкушения и страха — внизу живота все сводит до мелкого тремора, в бедрах немеет. Но удара не происходит. Это знает Тэхён, разум знает. Тело же, павшее в зависимость от ритма и острой, обжигающей боли, замечает это слишком поздно и справляется по-своему — воспроизводит ощущение в тысячи раз сильнее настоящего, и Тэхёна подбрасывает с громким стоном и широко распахнутыми глазами. Все происходит быстро и совершенно бесконтрольно, потому что Тэхён в ту же секунду без единого прикосновения кончает, его колотит от интенсивности этого чувства и банального страха, потому что все слишком быстро, слишком вымученно, Тэхён кажется перетянутой струной, которая только что оглушительно лопнула, и не может собрать себя по частям. И не пытается — он пробирается сквозь ошметки осознанности вслепую, когда Хосок не сильно, но чувственно дернув за волосы подтягивает его к себе. — Я разве разрешал тебе кончать? — Хосок заглядывает в полупустые, блаженные глаза и насмешливо, слегка разочарованно щелкает языком. — Тэхён, Тэхён… Неужели тебе нравится быть плохим мальчиком? — Нет, — выдавливает Тэ, все еще задыхаясь. — И что же мне делать с тобой, м? — Хосок понижает голос, словно делится горячим непристойным секретом, и его шепот за ухом разливается по коже волной мурашек. — Как думаешь, малыш? Тэхён кусает подрагивающие губы, облизывает нервно и вцепляется снова, пытаясь сдержать жалкий скулеж — неожиданная нежность теребит его слабое и трепетное, цепляет коготками, оставляя мелкие, но щиплющие зацепки. От того, как сильно не хватает прикосновений, хочется кричать — настоящих прикосновений, черт возьми, но Хосок все еще не касается, даже за волосы берет так, чтобы не касаться костяшками кожи, и держится от спины Тэхёна в жалких сантиметрах, чтобы его присутствие чувствовалось фантомно, мучительно. — Накажи меня, — Тэхён не замечает в какой момент его все-таки срывает, заставляя захлебываться словами, которые гейзером льет из него без фильтра, — накажи меня, пожалуйста. Хосок в приятном удивлении приподнимает уголок губ. — Разве я могу отказать своему мальчику, когда он так просит? — хмыкнув, произносит он, и еще один беззастенчивый стон Тэхён теряет в покрывале — он не замечает, в какой момент теряет опору и чужую ладонь с волос, его хватает лишь на то, чтобы прижавшись к кровати виском наблюдать за Хосоком. Тот все делает нарочито медленно и тягуче, игнорируя трепещущего от ожидания любовника: присаживается спиной к изголовью кровати, лениво закидывает одну ногу, согнув в колене, и не глядя лезет в тумбочку — ленивая мысль царапает на подкорке Тэхёна, подталкивая к осознанию, что у Хосока, черт возьми, распланировано все до мельчайшей детали, и это не значит ничего, кроме огромных проблем для выдержки Тэхёна. Но он готов к этому. Он готов на все, чтобы заслужить долгожданные прикосновения. В руках Хосока стимулятор: гладкий, небольшой, даже — Тэхён, который видит его впервые, с нескольким облегчением замечает — меньше размера, к которому он привык. И здесь он захлебывается остатком своей мысли, потому что Хосок, не отрывая пристального горячего взгляда, невозмутимо пускает игрушку в рот. Под звук чужого измученного стона губы вокруг нее растягиваются улыбкой и влажно соскальзывают обратно; взгляд у Хосока шкодливо-невинный, когда он коротким рывком вздергивает подбородок, отчего мокрый кончик по инерции бьет ему между ключиц. — Черт… — выдыхает Тэхён, прикрывая глаза, потому что одного взгляда хватает на то, чтобы многообещающе пальнуло в паху. — Ну что ты, маленький, — ласково произносит Хосок. Тэхён не верит его сладости, ощущая угрозу в полутонах, полувздохах, в том, как Хосок двигается, как поднимается одним бесшумным рывком, держится позади, все еще не касаясь, но оставаясь осязаемым, опасным. Тэхён опасается его и одновременно находит неудержимую тягу в подчинении, потому что чувствуя кончик вибратора между ягодиц - молча прогибается в пояснице. - Или ты хочешь остановиться? - добавляет старший хитро. Доводить Кима до эмоционального предела нравится ему так же сильно, как тому - выстилать свои пределы в максимальной доступности. - Нет, нет, пожалуйста... - стон обрывает бессвязную речь, потому что Хосок без предупреждения проталкивает игрушку наполовину, и он все еще не касается, даже близко, и Тэхён стонет снова от досады, нетерпения и того как Хосок, вытащив игрушку только чтобы выдавить на нее смазку, сразу же толкает обратно. Тэхёна прибивает к кровати под толчком и парализующим холодом, трясет нещадно то ли от того, как контрастом колется на горящих от растянутости стенках, то ли от того, что смазки оказывается так много, что она прохладно стекает по бедрам. - Все просто, - говорит Хосок, отходя в сторону и присаживаясь на диван, который он предварительно развернул к кровати (видимо, Тэхён был чертовски прав, когда предположил, что у Хосока все просчитано, и если не это сигнал об опасности, то что?). Тэхён не столько видит, сколько слышит происходящее, потому что сковывающее напряжение не позволяет даже глаза открыть. - Тебе нельзя ее ронять. Пока я не разрешу. Справишься - можешь попросить вознаграждение. Тэхён медленно, тяжело выдыхает через нос. Ничего сложного. Все действительно просто. Тем более, он так напряжен, что не уронит ее, даже если постарается - эта обманчиво успокаивающая мысль заставляет его разжать онемевшие пальцы и наконец-то впервые за все это время попробовать вдохнуть по-человечески, может быть, даже открыть глаза. Он едва ли успевает хотя бы мазнуть взглядом, потому что буквально через секунду снова стремительно, больно зажмуривается, когда его выгибает аркой с тихим вскриком. Стимулятор гладкий, небольшой - но его хватает аккурат настолько, чтобы доставать кончиком до простаты. Вибрирующим кончиком, черт возьми. Тэхён сжимается так сильно, что почти выталкивает игрушку, удерживает из последних сил и ее и себя, потому что сильной вибрацией прошибает до самых коленей, и почти готов попросить Хосока - не важно о чем, о чем угодно, лишь бы прекратилось. Хватает только на то, чтобы приоткрыть глаза, не удержав сорвавшуюся в стон просьбу. Хосок смотрит на него горячо и внимательно, ласкает взглядом блестящую от пота кожу - в свете ночника его глаза поблескивают лезвиями - и, замечая взгляд Тэхёна, невинно улыбается. - Все в порядке? - вибрация тут же прекращается, но младший не понимает, как это происходит, потому что Хосок сидит в том же положении, запустив руки в карманы штанов. - Да, - не сразу отвечает Тэ, пытаясь отдышаться. - Мне кажется, у тебя проблемы, - голос Хосока искрит нескрываемой усмешкой. Тэхён, прикусив губу, прячет пылающие щеки в покрывало и, осторожно выгнувшись как можно глубже, заставляет себя расслабиться, чтобы стимулятор скользнул обратно внутрь. - Умница, - говорит Хосок мягко, настойчиво, будто горячей ладонью продавливает по напрягшимся мышцам, и Тэхён едва слышно скулит от его ласковости, от того как сильно, мучительно хочется реального прикосновения. А потом не хочет вообще ничего - вибрация возвращается так же внезапно как и в первый раз, - только чтобы это все поскорее прекратилось, и глушит стоны в зажатом между зубов покрывале. Потому что у Хосока пульт, блядский пульт в кармане, и он смотрит с таким жарким чувством превосходства, что Тэхён, тщетно елозящий по кровати в надежде ослабить давление, чувствует себя голым до костей. - Умница, - повторяет Хосок еще слаще, и Тэхён едва не кончает. Скорость с которой его швыряет в крайности, от невыносимой нежности до острого наслаждения, гудящего внутри даже после остановки вибратора, толкает к оргазму так стремительно. - Иди ко мне, - тихо, ласково зовет старший и Тэхён замечает, как его сметает с кровати, позже, чем действительно оказывается на полу. Он осознает все слишком поздно, словно его выбило из тела, оставив наблюдать за тем, как бешеная жажда гонит его вперед. Будто в нем не осталось ничего кроме первобытного желания поскорее оказаться рядом. Но Хосок не поощряет его торопливости и, как только Тэхён опускается коленями на пол, новая волна вибрации прибивает к нему все тело. - Какой же ты нетерпеливый, - звучит дразняще. Тэхён жадно хватает губами воздух, влипая в Хосока пьяным взглядом. Он весь мокрый, дрожащий и безвольно распластанный на полу - ждет, когда чувство уязвленной гордости ужалит его внутри жалкой тенью, потому что он валяется в ногах Хосока как потасканная тряпка. Но этого не происходит. Потому что за горящим пламенем жажды разнести границы дозволенности в пыль, превратив Тэхёна в изнывающее от мучительного желания мессиво, прячется любовь такого масштаба, что Тэхён не задумываясь толкает себя обратно на колени и медленно с трудом подползает ближе. Тэхён не думает, Тэхён хочет - так сильно, что пойдет на все. Хосок сидит на диване, широко расставив ноги, и смотрит сверху вниз тяжелым, властным взглядом. - Чем тебя наградить, детка? - но улыбается контрастно-нежно. Тэхён жадно осматривает возвышающуюся над ним фигуру: слегка влажная челка открывает красивый лоб, бисеринка пота поблескивает на ключице и, срываясь, соскальзывает под воротник рубашки. Штаны бугрятся под поясом; Хосок сидит с небрежной открытостью, ничуть не смущаясь своего желания, и Тэхён застывает на нем взглядом, неосознанно облизнувшись. - Можно я... - он чуть откашливается и неловко вцепляется пальцами в край дивана между чужими коленями, - можно я прикоснусь к тебе? - Сделаешь папочке приятно как хороший мальчик? Тэхён, не сдержавшись, тонко скулит, и тут же хлопает ладонью по губам. - О господи... - выдыхает он между пальцев. Хосок улыбается. Он улыбается как ласковое счастливое солнышко... и как полнейшая падла скользит рукой вдоль нижних пуговиц рубашки, по прохладной пряжке ремня и вниз, сжимает себя через штаны. И щурится лукаво от плеснувшего внутри удовольствия и потрясающей картинки перед глазами. Картинки того, как Ким Тэхён окончательно слетает с катушек. Тэхён не думает о том, как неправильно, как, возможно, жалко и блядски горячо он выглядит, когда его бросает вперед с отчаянной резкостью; ремень практически выдирается из петель, только резкий свист слышится в голосе. Он с трясущимися, все еще связанными, руками корябает край брюк и отрывает пуговицу с мясом, когда хватается пальцами за края. Он бормочет бессвязные "пожалуйста, позволь мне, пожалуйста, пожалуйста" даже несмотря на то, что Хосок не препятствует, только смотрит сверху мучительно горячо. В его голосе столько мольбы, что он боится начать скулить, если заткнется хоть на секунду. И ему плевать как неправильно, жалко, горячо он выглядит, потому что единственное, чего он хочет, это сдернуть гребанную молнию и зарыться в штаны лицом. Терпения и аккуратности хватает только на то, чтобы высвободить член из белья, потому что после этого Тэхён сразу же пропускает глубоко в рот и сочно стонет - он и не думал, что можно испытать такое облегчение, просто наконец-то прикоснувшись. Он сжимает ладони на обивке, приподнимается и берет быстрый, жадный темп. Хосока на секунду подводит самообладание и он, запрокинув голову, низко, сдавленно стонет, глядя на Тэхёна из-под ресниц - тот скользит губами по члену с какой-то невероятной ненасытностью, с готовностью берет глубже, теснее, языком раскатывает по коже вибрацию сытых, громких стонов. У Тэхёна такое неприлично довольное лицо - глаза блаженно прикрыты, брови чуть заломлены вверх - будто он готов отсасывать всю жизнь, и одна эта мысль заставляет Хосока давить в себе отзвук оргазма. Ему хочется пропустить сквозь пальцы мокрые пряди на висках, зарыться в затылок и насадить глубже, но он сжимает кулаки на диване, и восхищенно выдыхает: - Вот так, малыш, умница. Тэхён благодарно стонет, давит ниже, заставляя глотку разжиматься, чтобы лучше, глубже, приятнее - он бы вылизал Хосока всего, жадно прошелся языком везде, где бы ему позволили, но молния брюк царапает подбородок, и он заглатывает, насколько может дотянуться, пока не упирается в низ живота лбом. Ему нравится быть хорошим мальчиком, умницей, ему нравится, когда его хвалят, смертельно нравится, и когда Хосок, необычайно чувствительный от природы, глушит в себе стоны удовольствия - нравится тоже. Хосок запускает игрушку снова на минимальный режим; она вибрирует в Тэхёне мягко, легко, но это достаточно для того, чтобы темноту под веками срезало цветным росчерком. Он мокро соскальзывает с члена и, откидывая носом край рубашки, вслепую тычется в кожу живота губами. - Пожалуйста, - сипло выдыхает он, крепче сжимая руки. Желание трогать Хосока всего кипит на ладонях, но необходимость подчиниться оказывается сильнее, - папочка, пожалуйста... - Тэхён, кажется, хнычет совсем как ребенок, но ему плевать, боже, как ему плевать... - Что пожалуйста, малыш? - тон у Хосока терпкий, властный, бурлящее внутри удовольствие роняет его непростительно низко; одним голосом выворачивает наизнанку, комом спутанных нервов наружу, трепещущим, слабым, жаждущим. Тэхён не чувствует ни грамма стыда, когда поднимает голову и просит с чувством: - Трахни меня, пожалуйста. Хосок тянется к нему ладонью и, едва касаясь, стирает большим пальцем мокрый блеск с губ, и Тэхён, прикрывая блестящие от слез глаза, целует подставленную ладонь, размазывая по коже шепотом шелестящее "прошу тебя...", но Хосок тут же убирает руку, снисходительно улыбнувшись на вырвавшийся из младшего тоскливый вздох, и шлепает себе по бедру. - Ко мне. Тэхён подскакивает так быстро, что чуть не заваливается на чужие колени - желание скорее почувствовать Хосока в себе почти заставило его забыть про игрушку, которую он до сих пор послушно держал в себе, - но как только он все-таки оказывается сверху с расставленными по обе стороны от бедер Хосока ногами, тот пропускает руку под ним и медленно вытаскивает стимулятор. Все время, что игрушка покидает его тело, Тэхён тихонько, сладко выдыхает, прикрыв глаза, не замечая, с каким жаром всматривается Хосок в его искаженное истомой лицо. - Насколько сильно ты меня хочешь? Тэ приподнимает трепещущие ресницы. - Безумно. Не отрывая взгляда, Хосок развязывает галстук с запястий, отбрасывает в сторону и чуть приподнимается, чтобы приспустить брюки с бельем. Тэхёна слегка качает от движения, прибивая к Хосоку еще ближе, но он не позволяет себе лишнего, интуитивно чувствуя тонкую грань дозволенности. - Докажи, - Хосок не просит, он командует, и Тэхён не видит ни одной причины не подчиниться. Хосока хочется трогать, оглаживать жадно и с подобострастием, потому что тело скрытое под бездушной тканью костюма крепкое и манящее для прикосновений, но уровень подчинения держит Тэхёна в электрической сетке, не позволяя даже для устойчивости коснуться плеч. Тэхён пристраивается, держась медленного ритма до трясучки - Хосок держит в прицеле тяжелого, сочного, словно глинтвейн, самодовольного взгляда, обещая последствия за поспешность, и Тэхён не хочет быть наказан, правда, не хочет, он умрет если ему хоть на секунду вновь запретят быть рядом. Шире раздвигая колени, он опирается на спинку дивана и направляет член в себя, придерживая одними кончиками пальцев. Медленно, мучительно, ритмом медово-вязким - опускается до конца, выбрасывая истощенный, полный облегчения стон. Хосок ласкает взглядом твердые бедра, напряженные мышцы живота, крепкие линии шеи до запрокинутой головы - когда хочется руками. Вшитая в днк тяга любить тело Тэхёна тактильно сдает намерению идти до конца, и больше взглядов Хосок себе не позволяет. Тэхён выше, шире, мощнее - общепринято, для Хосока он годами держит за собой хрупкость, звенящую тонкость и отдачу на громкости вскрика; Хосок любуется его дрожащим в истоме телом, как любовался в то время, когда имел право не на обладание, но на мысль: мальчишка, инфантил, вся палитра акварели в одной вспышке. Как и тогда Тэхён приоткрывает глаза и смотрит заискивающе, умоляюще, словно сладкая, податливая лапочка, просит тихими, отрывистыми стонами, с показным страданием сжимая кулаки висящих по бокам рук. Трогать - нельзя. Запреты, когда в медленном движении внутри мучительности столько же, сколько удовольствия - жидкое олово по венам. - Тебе нравится, малыш? - Хосок держит тон в нейтральном, оставляя едва слышную ядовитую подложку. Тэхён часто кивает головой, не сбавляя темпа, принимает в себя глубоко и медленно, он ведь сам этого хотел, он просил... Хосок не может сдержать наползающей на лицо ухмылки, когда видит, как чужие бедра дрожат от напряжения, член тяжело бьется головкой об живот, и руки встряхивает импульсом тысячи прикосновений, которые Тэхёну н е л ь з я. Тэхёна трясет разбивающейся об дамбу волной, возводит к пику и скидывает обратно. Он чувствует Хосока внутри себя, но этого мало, так чертовски мало, и ему не стыдно скулить как откровенно текущей суке - буквально; обилие смазки делает каждый толчок оглушительно мокрым. Он хотел, он просил, но почему-то истома жрет его без анестезии. Выстрелившую горячую мольбу размалывает зубами по нижней губе больно, до онемения, и Хосок тянется к ней двумя пальцами, наблюдая как самые кончики обхватывают губами.Тэхён приоткрывает глаза, чернота волнительно плещется вокруг зрачка в ожидании разрешения, но все происходит не по его инициативе, и жадный стон размазывает чоновыми пальцами по поверхности языка. - Будешь еще себя так вести? - спрашивает Хосок, погружаясь в его рот мерными толчками. Тэхён гладит языком пальцы так же, как качает бедрами, рвано, сладко, хочет что-то ответить, пускай так, но успевает сделать только вдох, потому что Хосок вырывает пальцы лишь для того, чтобы загнать обратно три. И давит, мнет подушечками мягкую плоть, глубоко, пока не саднит остро в уголках губ. - Будешь вести себя как плохой мальчик? Тэхён запрокидывает голову, позволяя трахать свой рот, стонет жалобно, потому что распирает невозможно повсюду, наполняет так сильно, словно он сейчас задохнется. У него полный рот и полная задница Хосока, но ему так мало, так катастрофически мало, что просто по швам раздирает. - Будешь еще сомневаться во мне, а, малыш? - вновь пытает Хосок, но намеренно не дает ответить, горячим взглядом наблюдая за тем, как разматывает Тэхёна. Тот, сдавленный ментальными и физическими ограничениями, не замечает, как пускается в слезы, как пальцы исчезают, сползают с губ вниз, по горлу, груди, животу, как вслед прикосновению на коже растягивается хлесткий ожог. Он давится жалобным всхлипом, кусает свои костяшки, чувствуя вкус заливающих слез, дрожит всем телом, потому что Хосок глубоко внутри, простату сдавливает мучительно - но он не может кончить, просто не может, и внутри его распирает так сильно, что он погибнет, если Хосок сейчас же его не коснется. И он готов пойти на что угодно, господи, на что угодно, и потому хнычет сквозь слезы: - Я не буду, я больше не буду, пожалуйста... - И Хосок такой красивый, собранный и одновременно взвинченный до пика, с глазами, блестящими как у пантеры прыжком; так хочется прикоснуться, сделать что-нибудь, что прекратит бесконечную сладкую пытку. Тэхён кусает губы, умоляет, не глядя, уже не ожидая ничего, просто сдаваясь на волю своему хозяину, он не уверен, что из его бормотания понятно хоть слово, но льет без фильтра: - Я буду хорошим, обещаю, пожалуйста… Его мир переворачивает на девяносто, крошит в пыль, следом расстилает ощущение физически - Хосок, хватаясь руками, резким рывком подминает под себя, и берет бешеный безжалостный темп. Тэхён не замечает, как бьется макушка в подголовник, как голую спину стирает жесткой обивкой дивана, он обвивает вжавшегося в него Хосока насмерть, и это безумно, невероятно, потому что оказывается Хосок так близко, словно кроме него в этом мире нет ничего. Бешеный контраст ложится на лишенное прикосновений тело раскаленными пластами, взрывает градусники, пуская кипящую ртуть по венам вместо крови. Вцепляясь ногтями, локтями, коленями, Тэхён глохнет от собственных стонов и того, что чувствует Хосока везде - руками по телу, поцелуями на шее, размашистыми толчками. Он ловит чужие губы, просит, умоляет, зовет богов на помощь, может быть, путая их имена с хосоковым, и тот отвечает ему рычанием и хваткой такой крепкой, будто разломит пополам, выплескивая бурлящее на ярости возбуждение. Они раскачивают диван словно качели, но Тэхён не пугается резкого разворота, и того, что бьется коленями об пол, под ударом чувствуя себя настолько глубоко насаженным, что Хосок его резкий вскрик слышит кожей, но не успевает испугаться - Тэхён вновь скачет на нем в безумном, изматывающем ритме. У него давно не осталось сил, и игра окончена пактом о ненападении, но Тэхён поддается правилам с привычкой бывшей марионетки, наклоняется ниже, все еще вбивая бедра Хосока в пол своими, тянет умоляюще: - Можно мне кончить? Пожалуйста, Хосоки, я так хочу, пожалуйста, я сделаю что угодно, хён... Слово срывается с его губ порочно и невинно одновременно, Хосок обжигается взглядом измученной лапочки над мокрыми пылающими щеками, губами призывно открытыми, и эта мысль... Неожиданная, остро кольнувшая мысль, что он бы столько всего еще хотел сделать, действительно хотел бы, и отнюдь не в рамках экспериментального перевоспитания - пока Тэхён вновь не окажется под ним вывернутым чувствительной изнанкой, повторяющим свои мольбы словно трепетный мальчишка в стенах церкви, - ранит его так сильно, что он теряет разрешение в своем неожиданном предоргазменном стоне. Тэхён ловит его губами, хнычет беспомощно, сжимаясь до боли, потому что ему хватает одного прикосновения кончиков пальцев к себе, чтобы кончить на чужую рубашку. Он рушится поверх, лицом в мокрую от пота ткань, втирает туда свое бешеное, горячее дыхание; все вокруг дребезжит и сжимается, словно перед панической атакой, но Хосок касается пальцем влажных волос, и все обрывает настолько же резко. Диковатое ощущение полной пустоты охватывает Тэхёна как волна, он не знает, как долго застревает в мягкой, баюкающей теплоте, но, кажется, достаточно долго - Хосок, который все это время молча ждал под тяжестью чужого тела, когда Тэхёну хватает сил скатиться и упасть рядом, морщится болезненно. Они смотрят в потолок, все еще размазанные усталостью, сил нет даже языком ворочать. Или, может быть, они просто не знают, что сказать. Тэхён вот точно. - Ну... - смущенно заводит он, замечая, как Хосок крупно вздрагивает, - чувствую себя настолько вытраханным, будто у меня больше никогда в жизни не встанет. Старший смеется, прикрывая лицо рукой, и Тэхёну кажется, что он слышит в его голосе... облегчение? - Надеюсь, в хорошем смысле. - Да, просто.... я немного не ожидал, что ты так отреагируешь на мою просьбу попробовать что-то новое. - То есть, ты думаешь, я всего лишь хорошо вжился в роль? - Хосок поворачивается на бок, подперев голову рукой, согнутой в локте. - А ты нет? - На лице у него насмешливая, слегка разочарованная улыбка, и Тэхён широко распахивает глаза. - Подожди, ты что, обиделся, что я тогда назвал тебя милым? Я же извинился! - А я выбил из тебя извинения, пока они не показались мне достаточно искренними, - Хосок бессовестно ухмыляется, и Тэхён, брошенный в карусель воспоминаний о сегодняшнем вечере, вдруг краснеет. Он внимательно всматривается в лицо своего солнечного парня, как если бы мог увидеть в нем какие-то изменения, но полный любви взгляд и ощущение собственного тела, которое превратилось в одно сладкое желе, складывалось только в один вывод: такое не сыграешь. И если он захочет вытрахать душу из своего бойфренда в качестве наказания, он это сделает. Так же легко, как может быть милейшим, заботливейшим партнером на планете. - О господи, - в сотый раз за вечер стонет Тэхён, спрятав лицо в руках. Хосок подливает масла в огонь. - Ты казался достаточно искренним, когда звал меня папочкой, - хитро щурится он. Будь у Тэхёна силы, он бы уполз под кровать, но его хватает только на беспомощное: - Где ты только такого набрался? - Ты забыл, что мой младший брат работает в секс-шопе, - ржет Хосок, - мне даже гугл не понадобился. - У него и в таком опыт есть?! - В каком? - старший улыбается странно, но Тэхён валит все на попытку смутить его и действительно чуть смущенно выдает: - Ну... в доминировании, вся фигня. - Наоборот. Улыбка Хосока становится все шире и шире, пока не засыпает смешинками его теплый взгляд. Тэхён хмурится, пытаясь понять, что именно его так рассмешило... и до него доходит. Он подскакивает на колени. - Ты что, серьезно!? Чонгук?! Наш Чон Чонгук?! Вот эта машина для убийства?!.. Прикусив губу, Хосок кивает и все-таки хохочет над лицом Тэхёна и тем, что его братишка сломал стереотипы им обоим. - То есть, когда он оставил у нас тот пакет с чулками и пробкой-хвостиком, он действительно случайно его оставил, а не чтобы меня подразнить? - Под чужой гогот Тэ валится обратно, комфортно приземляясь щекой на грудь Хосока. - Даже не хочу знать, что он тебе говорил. - О да, ты прав, ты не хочешь знать, - отсмеявшись, старший прижимает к себе за плечо и целует в макушку, - я даже половины с его слов не стал делать. Тишина между ними воцаряется ласковая и немного неловкая, как после того, как узнаешь о дорогом человеке важный, необычный секрет. Тэхёну этот секрет, эта новооткрытая особенность Хосока нравится очень - ему всё в нем нравится, и каждую мелочь, каждую деталь о нем он прячет глубоко в свое сердце. - Я все для тебя сделаю, Тэ, - тихо говорит Хосок. Тэхён поднимает голову, упираясь подбородком в грудь, влипает в его серьезные и одновременно такие нежные глаза, - что угодно, только попроси. Боже, разве можно любить его еще сильнее? - Всё? - эхом отзывается младший. Хосок кивает и вдруг расплывается в игривой улыбке. - Да, даже буду смотреть с тобой всякие дурацкие фильмы. Тэхён, рассмеявшись, прижимается обратно, стискивает парня в руках сильно-сильно, чтобы его благодарную, огромную любовь Хосок чувствовал кожей. В честности, оказывается, нет ничего страшного.