magic - madness - heaven - sin

Волки тоже верят в богов. У волков свои боги. Те, кто помогает насыщать леса живностью, укрывает от охотников, отгоняет бушующую стихию дальше от их территорий, оберегает щенков. Никто не ставит под сомнение их существование и не беспокоит просьбами, уповая на вожаков стаи — лишь те имеют право обратиться за помощью к священным. Волки доверяют богам — у них нет причин этого не делать, пока стая в безопасности, — боги доверяют волкам, позволяя самым достойным избегать необходимости приносить молитву. Волки знают: если горе обходит их семьи стороной, это значит, что боги любят их вожака. На Чимина их любви, кажется, не хватило. Его отец не возносил молитвы, дед тоже, а с приходом Чимина в вожаки благословение богов закончилось. Боги не любили Чимина, как Чимин не мог себя полюбить, не тогда, когда из-за него страдала вся стая. Река, вышедшая из берегов и подошедшая критически близко к их территории, выгнала Чимина в лес наугад. Их клан уже почти потерял память о том, как правильно молиться, куда, кому. Чимин брел между деревьев, не страшась вероятности увидеть богов воочию. Может, если он хорошо попросит, они помогут? Он же хороший? Его же можно любить? Стая его любит, чего им стоит… Когда он наталкивается на то, что вероятнее всего может быть местом для молитвы, лес скрывает его от остального мира так плотно, что весеннее солнце едва проникает сквозь свежую листву. На пригорке стоит каменный алтарь, высокий, гладкий, абсолютно ровный, будто какая-то нечеловеческая сила вырезала его из скалы, в потертых от времени бурых разводах. И больше ничего. Только алтарь с вдавленным отпечатком человеческой ладони. Чимин давно не перекидывался в человеческую форму, настолько давно, что и не помнит, когда, но он даже на миг не задумывается, прежде чем сделать это. Ему странно, непривычно, неуютно — он чувствует себя слабым и уязвимым и глупым очень-очень, потому что стоит, прижимаясь рукой к отпечатку, ожидая какого-то чуда. Уже можно молиться? Или попозже? А как много можно просить за раз? К кому обращаться?.. — Что тебе нужно? — раздается голос сверху. Чимин вскидывает голову и осыпается дрожью не от весеннего ветра на обнаженном теле — глаза, гораздо более холодные, тихие, манящие, как темная река под коркой льда, и настолько же опасные, взирают на него сверху-вниз. Загадочное существо на ветке дерева застывает в ожидании, Чимин — в благоговении. Оно только при скупом взгляде ничем не отличается от человека, но при детальном рассмотрении (и совершенно бессовестном, напоминает сознание остолбеневшему Чимину) можно заметить, что такая природа этому миру не принадлежит. Кожа существа морозно-бледная, тонкая; волосы светлее шерсти любого из волков чиминовой стаи, чистейше-белые, словно первый снег, а от контура их по вискам, щекам, лбу, слегка оплетая подбородок, тянутся тонкие, бугристые, похожие на корни дерева или ветви облетевшей осины, линии; острые вытянутые кончики ушей торчат между рваных прядей. — Боже, это вы… — Ну зачем же так льстить? — хмыкает существо. У Чимина от его голоса изморозь хрустит в животе. Он успевает только моргнуть, а может и этого не успевает, потому что проходит меньше секунды, когда незнакомец оказывается перед ним. — Ну так что, волчонок? — Меня, вообще-то… — Я знаю, как тебя зовут, — мгновенно обрывает он. Чимин неловко замирает на месте то ли под чувством пугающей распахнутости перед кем-то, то ли потому что глаз оторвать не может от чужого рта. Зубы у существа заостренные, слова рвутся между них слегка шепеляво. Чимин сам хищник, но здесь ловит иррациональное желание отступить дальше. — Я пришел просить благословения у богов, — под чужим взглядом губы немеют, но он почему-то не может остановиться. — Мой отец и мой дед не обращались за помощью, но после смерти отца следить за стаей должен я, и боги отказали мне в щедрости… — голос стихает в беспомощность, — я бы не пришел просто так, у нас река подступает, и кто-то видел охотников на окраине леса, а у нас по весне щенки на подходе… — Там есть твои щенки? — хрипло спрашивает незнакомец и смотрит глубоко, пронзительно, Чимин только и блеет: — Нет… Существо почему-то улыбается кривовато — а может, и не улыбается, просто Чимин снова видит его зубы и срывается рассудком, — и, привалившись плечом к алтарю, выдыхает с легкой снисходительностью: — Боги ушли, волчонок. Дикое дергает горячо в солнечном сплетении — ну какой он ему волчонок, он вожак, альфа огромной стаи, за его спиной целое поселение… Но существо тянет уголок губ насмешливо, и мысль Чимина там же и схлопывается. Волчонок, это точно. — Почему? — глухо шепчет он. — Все меньше волков остается в мире и еще меньше верит в богов. — Тогда ты?.. — А я выполняю их работу. И меня зовут Юнги, — тот криво ухмыляется, глядя на то, как Чимин беззвучно проговаривает его имя. — Но кто ты тогда? — А это имеет значение? — Юнги отрывается от камня и пускается вокруг Чимина. — Я жрец, хранитель, проводник между мирами, — Чимин столбенеет под чужим, вкрадчивым взглядом, который осматривает его всего, а свой не смеет поднять. Юнги не выглядит пугающим, но ощущается на уровне энергии. Да господи, ему так страшно не было даже тогда, когда зарвавшийся пришлый волк вздумал занять его место. — Я слежу за этим лесом, — говорит Юнги и наконец вновь останавливается напротив. Слишком близко. — И я в силах выполнить твою просьбу. Чимин жадно хватает воздух. — Но мне нужно с чего-то питаться, — продолжает он, — что ты готов предложить, волчонок? — Все, — с жаром выдыхает Чимин и почти подается вперед, чувствуя безумное намерение вцепиться в него, да хоть на колени упасть. Юнги от такой пылкости удивленно приподнимает бровь. И неожиданно смеется. Беззвучно, похожий на ветер, только темный плащ трясется едва заметно. — Глупый ребенок… — Я не глупый! И не ребенок! — хмурится Чимин. Юнги смеется снова, и от этого звука теплеет в груди. Хочется что-то спросить, но Чимин вдруг ощущает странное копошение в волосах, трогает голову и… У него в волосах цветы. Юнги ехидно ухмыляется. — Теперь точно ребенок. Чимин не пугается — Юнги ведь даже рук не поднял, ему одного взгляда, мысли хватило, — ему почему-то… весело. Улыбка не сходит с его лица, даже когда Юнги, протянув руку, спокойнее прежнего говорит: — Если тебе действительно нужна моя помощь, понадобится договор, — его глаза таинственно поблескивают, будто гладь озера дребезжит кругами глубокой ночью. — Подумай хорошо. Чимин не думает. Ему некогда думать — стая в опасности. И он крепко берется за худую, когтистую ладонь. — Ты мне, я тебе, — произносит Юнги тихо. Но его голос кажется единственным звуком в притихшем лесу. — Повтори. — Ты мне, я тебе, — повторяет Чимин, завороженно глядя в темные глаза. Юнги кивает и быстро расцепляет руки. — Беги, волчонок. С последующим сезоном приходи подтвердить договор. — Он накидывает капюшон так низко, что почти не видно глаз, и разворачивается в сторону деревьев, бросив через плечо: — Не пытайся разорвать его, иначе пожалеешь. — Подожди! — окликивает Чимин, растерянно замерев на полянке. — Но что я должен делать? Юнги не отвечает, молча углубляясь в лес. Вот он темное пятно среди бурых стволов, а вот — и тени не остается. *** Лето приходит в их края тепло и спокойно, лес дарит укрытие от палящего солнца и легкую добычу для стаи, которая, возможно, наконец-то сможет уберечь больше волчат, чем удалось в прошлом году. Во всем поселении царит редкое, сладкое чувство полной безмятежности… Чимин приходит к Юнги чаще, чем нужно. И от него же об этом слышит; нужно раз в сезон, — говорит Юнги во вторую, третью и даже четвертую встречу… Чимину больше ничего не нужно, но убрать свой мокрый любопытный нос подальше он просто не может. Договор выполняется без оговоренных условий, что оставляет Чимина с чувством долга и глупой растерянностью. Он не то чтобы боится, что Юнги решит перестать помогать, если он не догадается сам, не то чтобы не доверяет… Когда под июльской жарой горит далекая часть леса, он приходит, потому что рядом чувствует себя спокойнее. — Юнги! — кричит Чимин под веткой, на которой, свесив ноги и руки, дремлет его спаситель. — Просыпайся! У того даже ресничка не дергается, только губы приоткрываются еле заметно. — Тебя никогда не били за такое? — спрашивает абсолютно бесцветно. Чимин только улыбается. Юнги не кажется ему опасным загадочным существом, скорее наоборот — лесным духом, волшебным, светлым, пусть и не очень приветливым. По его спине, промахиваясь веткой, проносятся белки, птички крадут с волос запутавшиеся опавшие мелкие листья и пух; и это совсем не добавляет ему мрачной таинственности. — Помоги мне, леса горят, — тихо просит Чимин, но Юнги все еще не открывает глаз, — несколько наших с разведки даже лапы слегка подпалили. — И что? — Ты ведь можешь помочь. — Могу, — тень хриплого, сухого, как древесная кора, голоса повисает в воздухе. Чимин вздыхает. Он так по-дурацки стоит под деревом, взывая непонятно к кому — к лесному существу? своей галлюцинации? — что с самого себя смешно. — Ты моя единственная надежда, — сдается он в мольбу. — Я надежда, которая хочет спать. — Пожалуйста?.. — Волчонок, — Юнги приоткрывает глаза, а под легкой дымкой сна прячется невероятная мудрость и усталость, тяжелая, мягкая и осознанно принятая, измор такого веса носят в себе те, чей возраст далек от того, что можно себе представить. — Я уже это делаю. И мне для этого нужно очень много энергии. Чимин смотрит снизу виновато, по-щенячьи, и Юнги под натиском трогательной искренности не выдерживает. — Вытяни руки. — Раскрытые ладони засыпает горкой трав и корешков, возникающих прямо из воздуха. — Отнеси своим, она заживляет ожоги. — Чимин поднимает большие, полные признательности глаза. — А теперь беги, волчонок. — А… договор? Юнги смотрит внимательно, остро, сна ни в одном глазу — он, может, не спал вовсе и не спит вообще. Чимин ежится, чувствуя себя насквозь высмотренным. Он ни разу с первой встречи не видел Юнги вблизи и стыдно, потому что хочется. — Придешь в другой раз, — смягчается хранитель леса. У Чимина почему-то светлеет на душе. — А можно? — Иди уже! Порыв ветра с силой сдувает его в обратную сторону, по всему лесу разносит заливистый смех, следом срывающийся в радостное тявканье, и цепляет легонько уголки губ Юнги. *** Осень ступает в лес как огромная сонная кошка, рыжим мехом задевает деревья, валится лениво на влажном берегу реки, забирая последнее тепло. Вода в октябре холодеет с каждым днем вопреки солнцу, и река несется бурными потоками стремительно, чтобы замерзнуть как можно позже. На поверхности не увидеть своего отражения, только опавшие листья словно капли крови вниз по течению; Юнги вместо этого находит его на глади клинка, что точит, сидя на перекинутом через реку стволе дерева, и отводит взгляд, предпочитая не смотреть. Приятнее слушать дыхание осени в рыжих ветвях и бег реки под ногами, шорох ступающих по коре крепких мягких лап, беззвучных, если не ждать так долго, как Юнги. Следующим он слышит тонкий свист короткого клинка, рассекающего воздух, который замирает у чужого горла губительно близко к артерии, скрытой под мехом. — Ты действительно думал, что можешь подкрасться ко мне? — спрашивает Юнги, глядя в пылающие лиловым огнем глаза. Чимин невероятно красивый волк. Не такой большой, какими были его предки, но гибкий, крепкий и стремительный; Юнги достаточно почувствовать ток крови и бурлящую в мышцах энергию, чтобы понять, сколько смертносной силы скрывается под блестящей черной шкурой. Чимин, хранящий в себе скорость ветра в открытых полях и мощь горячего волчьего сердца, возможно, не стал бы на него нападать. Но опыт прошедших столетий и наработанная безошибочность в вещах, которые юным волком пока не постигнуты, говорят Юнги обратное. Стал бы. Но Чимин позволяет Юнги впервые за бесконечно долгую жизнь ошибиться — и запрокидывает голову, открывая мощную шею. Возможно, он уже знает. Возможно, еще нет. Не может же быть, что он… доверяет? — Волчонок, — зовет тихонько, убирая клинок. Чимин опускает морду, и Юнги видит в его глазах невероятную душевную обнаженность; открытость, перед ним распахнутая, путает в себе гамму тонких, словно паутинки, ярких чувств, и он цепляет самую звонкую, спрашивает еще тише, раненый неожиданной искренностью: — Что случилось? Прижав уши, волк тоскливо тянет морду вниз, прячет взгляд, а когда Юнги тянет руку, вплетая кончики пальцев в теплый мех за макушкой, чуть давит на лоб — прикрывает глаза, просто предчувствуя… Переход в человеческую форму с помощью Юнги ощущается не так болезненно, как обычно, словно по волшебству: вот он опустил веки и вот уже сидит, обдуваемый прохладным ветром, бок о бок с загадочным существом. Гораздо более волшебным, чем все, на что он способен, — и совсем не по этой причине. Чимин пытается посмотреть в лицо Юнги, но тот сразу отворачивается, оставляя одну узкую вертикаль — тяжелый капюшон плаща спадает со лба так плотно, что едва видны глаза, кончик носа и слабое движение губ. — Разве ты не должен быть в поселении? — спрашивает Юнги, глядя на воду. Хорошо, что бурная река не держит его отражения. — У нас… — Чимин тяжело вздыхает и нервно, отрывисто чешет за ухом, вызывая у Юнги тихий смешок. — У нас брачный сезон. И… я не хочу в этом участвовать. Не сейчас. — Насколько я могу судить, ты давно достиг зрелости, — говорит тот, краем глаза замечая как у волчонка очаровательно краснеют уши. — Стая говорит, что во мне слишком много от человека, — роняет Чимин раздосадованно, — а я просто не хочу, чтобы мои щенки родились у того, к кому я ничего не испытываю. Юнги хрипло шелестит с нескрываемой насмешкой: — Веришь в волчью верность? Раз и навсегда? — У моего отца так было! — всхлестывается Чимин. — И у деда тоже! — Нет, у деда не было. Ледяной моросью с течения обкалывает голые ступни, но Чимин не ощущает холода — пойманый взгляд хранителя шьет инеем между ребрами; он застывает, затянутый в черную, знающую пустоту чужих глаз, и чувствует себя не только физически обнаженным, но и изнутри настежь. Но от чужой трогательной растерянности Юнги смягчается и, отворачиваясь снова, спрашивает: — И зачем же ты пришел ко мне? Чимину кажется, будто он слышит улыбку слабым полутоном, и компенсирует своей теплейшей. — Я доверяю тебе. Капюшон слегка колышется, и Чимин замечает, что Юнги искоса, с легким и небрежным недоверием наблюдает за ним. — Волчья верность, да? — усмехается тот. И мимолетная горечь перегорает в удивление, стоит Чимину без секунды раздумья, с той же яркой улыбкой признаться: — Я верю тебе. — У Юнги такое смешное, непонимающее лицо; Чимин выцепляет буквально блик этой растерянности, совсем нетипичной, и капюшон стянуть хочется страшно. Посмотреть в его лицо, сказать честно: — Я верен тебе. До конца своих дней буду. — Потому что я помогаю твоей стае? Чимин весело мотает головой. — Из-за контракта? Он прикусывает губу и вдруг роняет с игривыми смешинками в глазах: — Хочешь прокатиться? — Что за глупости? — фыркает хранитель. — Давай, ты ведь не думал сидеть здесь и угрюмо точить нож весь день. Юнги смотрит долго и нечитаемо, а Чимин на него — с энтузиазмом взбудораженного щенка, только хвостика не хватает, но и это он исправляет практически сразу, потому что перекидывается в волчью форму, не дожидаясь согласия. — Не думал. Юнги отворачивается, но не в попытках избежать чудовищной, комканой метаморфозы; он уже тысячу раз наблюдал превращение несовершенного человеческого тела в волчье, выглядящее как что-то безмерно болезненное. На деле он хватает клинок со ствола, и, брошенный без цели, тот срубает высокую тонкую ветку у дерева, стоящего на берегу. — Только попробуй меня уронить, — предупреждает он. Чимин волчьими, ярко-лиловыми глазами прослеживает падение змеи, которой не удалось добраться до гнезда, переводит на Юнги и молча разворачивается спиной. Даже не будь у него желания провезти хранителя как самую ценную ношу на свете, уронить его не позволил бы здравый смысл — сила в тонкой фигуре пряталась такая, будто волчью голову он бы снес настолько же легко. Но Юнги не причиняет ему вреда и без лишних слов залезает на мощную спину, подпираясь угловатыми коленками в бока. И, словно чуть неуверенный, наклоняется ниже, встречая тепло черного меха лицом; волчьи плечи под его руками плавно двигаются, пока Чимин осторожно набирает скорость. Юнги вцепляется крепче без испуга — он вообще не видит, куда они направляются, по уши закопавшись в мягкость, пахнущую сырым лесом и землистой сладостью, тает в позабытом ощущении живого тепла. «До конца своих дней буду». Глупый, доверчивый мальчишка. Двадцатый октябрь честного сердца. Когда лапы пускаются по мокрой траве бегом, Юнги сцепляет руки вокруг шеи, щекой прижимается в теплом местечке между ушей. И понимает, что из них двоих самый глупый все-таки он сам. *** Январь накрывает землю огромным, пушистым одеялом: снег лежит на поверхностях шапками, а в лесу застилает непроходимой, рыхлистой толщей, только до алтаря дорога утоптана будто ранней весной — следы волчьих лап, помноженные в десятки рельс, отпечатаны на белом с проступью бурого замёрзшего чернозёма. Поселение готовится встречать весну и щенков, спокойное и степенное, благодаря лёгкой добыче в плодовитых лесах. Но Чимина тянет к причине такой щедрости раз за разом, пускай под предлогом охоты и вопреки четким ограничениям «раз в сезон». Юнги встречает его не наверху, на деревьях, а сидя у алтаря, в непривычной доступности, но как бы ни рвался, Чимин никогда не видит его лица. Не просит, не тревожит разговорами — сворачивается клубком под боком, изредка чувствуя ледяные кончики пальцев и остроту коготков у себя в загривке. Он не знает, почему приходит, а Юнги и не спрашивает. Просто тянет сердце в глубину леса, увидеть бы только замершую тень под каменной плитой. Он бы лег на колени преданным слугой, согрел холодные руки и продрогшее тело, но хранитель при малейшей попытке контакта зарывается глубже в плащ и в темноте теряет лицо. Чимину хочется сделать хоть что-нибудь и он делает, что может. Выпавшую из его зубов жирную кроличью тушу Юнги осматривает с нечитаемым выражением, и выскальзывает из-под капюшона одним ироничным взглядом. — Ты думаешь, я ем сырое мясо? — спрашивает он, и голос его, хриплый, но странно обессиленный, повисает в лесной зимней тишине. — Ты думаешь, я вообще ем? Чимин, неловко переступая с лапы на лапу, прячет взгляд и отступает прочь, бросая щенячьи, полные сожаления взгляды, из-за плеча. Он не думал, потому что ему попросту не о чем. О Юнги ему ровным счётом ничего не известно, и зайти за рамки дозволенного смелости не хватало. Но, может быть, если бы он просто спросил, просто попытался, Юнги бы дал ему хоть крохотный намек? Пусть насмешкой, пусть уклонившись от ответа… Чимин останавливается на полпути и припускает обратно. Он спросит. Что-то же он в силах для него сделать. Он, в конце концов, должен для него что-то сделать. Если не контракт их связывал, то совершенно иррациональное желание Чимина быть ближе. В трёх шагах от алтаря он застывает, и взгляд Юнги ловит быстрее, чем собственную мысль. На том больше нет капюшона, и панический испуг горит на худом, истощенном лице, перемазанном в алой крови, поверх прижатой ко рту туши убитого зайца. Когти загнаны в мясо до мелких рваных ран, и рубиновые разводы молочно-белую кожу марают, словно созревшие маки — снег; льются с красивых пальцев и росчерками лежат на щеках. В контраст ужасу на чужом лице Чимина охватывает диким чувством… восхищения. Он ступает с осторожностью, близко, так близко, как никогда возможно не был, потому что застывает перед лицом и взгляда отвести не может. — Не смотри на меня. Шепот с алых губ ложится горячим на кончик носа, и Чимин, нарушая правило почтения к священному, осматривает его всего. Священен Юнги в своем совершенстве, в красоте усталой, но настоящей, дикой, броской, словно пронзительный крик. Юнги, словно чистейший январский снег, охваченный закатным пламенем, сам — хищник; первобытная жестокость и нетронутое хрупкое великолепие в смешении делают из него зверя гораздо более опасного, чем волки. Сердце Чимина колотится от раболепного благоговения перед этой красотой, и он неосознанно тянется ещё ближе. — Почему ты так смотришь? Потому что слизать кровь с его губ это очень плохая мысль, но она единственная колотится у Чимина на подкорке, и он искренне надеется, что Юнги не способен ее прочесть. Но что-то в глазах хранителя вдруг вспыхивает искоркой понимания, и губы, такие желанные, блестящие от следов чужой отобранной жизни, растягиваются в ухмылке. — Хочешь? Очень. Чимин испуганно вскидывает глаза, боясь быть услышанным, и даже дернуться не смеет, все ещё зависая губительно близко. Волчье сердце заходится глухим набатом, так громко, будто гремит на весь лес — Чимин не знает, насколько отчаянным выглядит, раз Юнги тихо спрашивает вновь: — Хочешь меня поцеловать? Конечно же он читает мысли. Все это время читал. И уже можно не бояться быть прочитанным насквозь, пусть Юнги знает, пусть слышит — потому что он такой красивый, боги, зачем вы сделали его таким красивым? Неужели это и есть наказание богов за то, что впервые душу тянет, да к тому, на кого права не имеет, — рассудок терять от его совершенства? Но Чимин почему-то решает рискнуть всем и клонится ближе, проведя шершавым языком по следам крови на губах, и, напуганный собственной безрассудностью, закрывает глаза. Юнги вплетает пальцы в густой мех на шее, ведёт медленно, размашисто, а вслед прикосновению — носом, дышит чужим жаром. У Чимина кожу покалывает под каждым прикосновением: на спине, по загривку вверх, за ушами коротко, до искристой горячей дрожи по венам. Он чувствует ладонь на лбу и тут же — себя обнаженного на чужих коленях. Юнги все ещё обнимает его тело, а Чимину все ещё хочется целовать до одури. Юнги ловит его на бессмысленной осторожности и меняет теплоту прикосновения в отчаянно жаркое — они сталкиваются губами, вцепляясь друг в друга и позабыв про здравый смысл, а Чимин про то, что возможно, допускает кощунственное по отношению к священному. И вместе с этим допускает руки до желанного, прижимается к холодной груди своей обжигающе горячей, не чувствуя зимнего озноба, только жар своего дыхания на губах Юнги. Тот целует его жадно, торопливо, словно в последний раз, и Чимин отчаянно не хочет этот раз последним, запоминает привкус крови со вкусом Юнги — словно целуешь прохладный ручей, апрельский ветер, и хвойные колючие ветви. Это больно, сладко и обжигающе прекрасно, как прекрасен Юнги под руками, с его хрупкими плечами, худой шеей и красивыми, ветвистыми следами на лице; Чимин водит по ним пальцами с восхищением. Но Юнги, вздрогнув, чуть отстраняется, все ещё оставаясь запредельно близко. Его тихий голос, непривычно ломкий, Чимин чувствует губами: — Не трогай их. — Ты прекрасен, — заверяет он, касаясь губами бугристых ветвей на лбу, идущих от виска, но Юнги мотает головой, избегая прикосновения. — Ты ещё не видел прекрасных. Чимин отклоняется назад, взяв чужое лицо в ладони, рассматривает с жаром каждую чёрточку, каждую ресничку, Юнги сам под таким взглядом чувствует себя обнаженным. Вид у него тревожный и истощенный, лицо тонкое, с прозрачной кожей, и весь он кажется гораздо более слабым, чем в первую их встречу. Но Чимин топит улыбкой усталость в темных глазах. — Не видел. Теперь вижу. Юнги смотрит долго, так долго, что Чимин мелькнувший во взгляде болезненный росчерк будто душой чувствует, — но отводит глаза и натягивает капюшон, лицо больше не закрывая. — Ты должен уйти, — Чимин не пугается, потому что вместо привычного требования слышит просьбу, — и вернуться весной. Внутри узлом скручивает от тоски. — Но… — Чимин. Юнги касается горячей щеки, чувствуя, как Чимин крупно вздрагивает, широко распахнув глаза. Это первый раз, когда он зовёт его по имени. Первый раз в его голосе столько нежности. И он так трепетно ранен в сердце, что готов на что угодно, только бы услышать эту нежность вновь. Юнги ловит его на этой мысли с фатальной стремительностью. — Ты должен пообещать мне. Только весной. — Разве это не жестоко? — скулит Чимин, зарываясь губами в светлые волосы у виска. — После этого я дам тебе все, что захочешь, — Юнги улыбается, но нечто странное, неправильное в его улыбке Чимин совсем не замечает, взбудораженной таким обещанием. — Всё, что угодно? — подскакивает он. — Тогда я обещаю! — Беги, волчонок, — выдыхает Юнги с усмешкой, но лучик трогательного тепла Чимин успевает сорвать с его губ, прежде чем на силе адреналина и своей первой безумной влюбленности, неправильной, но такой искренней — прыжком кинуться в волка и побежать в сторону поселения, радостно размахивая черным хвостом меж сугробов. *** Едва начинается март, Чимин возвращается в лес — бросает буквально все дела в поселении и, только носом по ветру уловив дыхание весны, несётся знакомыми тропами. Обещание далось тяжело, в особенности тогда, когда перед рождением щенков особо чувствовалась атмосфера теплой семейности и принадлежности друг другу, а тот, кем Чимин хотел обладать в полной мере, запретил ему приходить. Он не надеялся на что-то больше дозволенного, даже несмотря на обещание, данное ему Юнги в последнюю встречу. Он просто хотел бы увидеть его глаза, разглядеть в них, что тоже скучал, ждал и, может быть, жалел хотя бы самую малость о том, какой долгий назначил срок для разлуки. Чимин бросается к лежащему на земле под алтарем Юнги, только чтобы увидеть, что глаза его — закрыты. Тот, кажется, не дышит, лежит недвижимый, припорошенный снегом, боги лишь знают, сколько дней или недель. Живой, словно уснувший, и холодный до невозможности — Чимин в панике стряхивает снег с плаща, трогает ледяные щеки, что горячими губами — как корка застарелого наста, и жизни под ними не чувствует. — Вот, значит, какой ты. Чимин оборачивается и видит высокого юношу; что-то напоминает в нем о Юнги: кончики острых ушей, взгляд пронзительно-знающий, с блеском озорства. И тут же отличает в контраст — существо на него смотрит красоты идеальной, доведённой до той степени совершенства, когда перестает быть настоящим. «Красивых ты ещё не видел» Чимин порывисто поднимается, но чувствует панический тремор в коленках — существо улыбается ему, и за фасадом манящей привлекательности улыбается следом темная, угрожающая бездна. Если он видел опасность в Юнги, то он сильно ошибался. Но страх за него же толкает Чимина вперёд. — Пожалуйста, помо… Существо вскидывает его голову за подбородок, давит бесцеремонно в нижнюю губу. — У тебя его черты, — тихо говорит тот, и на секунду идеальная маска трескается под волной горечи. — Ещё одной сотней лет позже я все так же их узнаю. — Простите? — пищит Чимин растерянно. Чужой взгляд выедает в его лице горячие пятна. — Какое имя он тебе дал? — видя искреннее непонимание, добавляет нетерпеливо: — Намджун. Какое имя он тебе дал? Откуда он знает деда? Откуда он знает, что именно Намджун придумал внуку имя за несколько дней до своей смерти? — Чимин… — Меня зовут Джин, — внезапно говорит тот и так же неожиданно убирает руку. Чимин не успевает разглядеть его лицо, когда второй хранитель направляется к Юнги, но ему самую малость кажется, что он… расстроился? Джин присаживается рядом с Юнги, пальцами ворочает его лицо, бесцеремонно, как куклу, и Чимин на волне едва сдержанной ярости, бросается вперёд. Обернувшись, Джин окидывает оборотня ироничным взглядом, будто слышит всё, что бушует в волчьем сердце, и тот слегка сдает позиции, но просит все равно: — Не трогайте его, пожалуйста, — голос слегка дрожит, но Чимин упрямо хмурит брови на чужую ухмылку. — Два идиота, — выводит Джин, приподнимаясь, и откидывается на алтарь. Чимина эта вальяжность раздражает смертельно. Это их место, его и Юнги, их маленький уголок, никто не может так кощунственно относиться к тому, что их связало. Но стремление вернуть любимого гонит юношеский вспыльчивый гонор обратно. — Помогите мне, пожалуйста. — Ты просишь меня? Нашим контрактом ты пренебрежешь так же, как и с тем, кто выполнял твои просьбы весь этот год? Как провинившийся мальчишка Чимин прячет лицо и крепко сжимает кулаки от злости на себя, и Джин со вздохом сдается. — Что тебе вообще известно о контракте? Он готов поклясться, что тело Чимина, дрожащее в глубоком сожалении, вот-вот обратится в волчью форму, настолько его слова, видимо, обкалывают по-больному. Ничего не известно. Он был так счастлив все это время, что никогда всерьез не задумывался о контракте, обеих его сторонах. — Твой дед никому про меня не рассказывал, верно? — с тоской в улыбке предполагает Джин, но кивка не замечает, потому что смотрит куда-то вверх, на ржаво-бурые ветви деревьев, сплетенные поверх мартовской сини как тяжелая паутина. — Мы всегда забираем жизнь просящего себе. Иначе нельзя, не нами законы писаны. У вас в то время шла война, Намджун решил, что не может умереть в тяжелый для племени момент, — но разве я убил бы его? Разве я мог? Чимин лишь смотрит огромными глазами, не зная, что сказать, только сердце тянет куда-то глубоко вниз чужой болью, которая за столько лет невыплеснутой разлилась в водянисто-голубых глазах Джина океанами. — Он нарушил контракт, — объясняет хранитель холодно, подавив непрошенные эмоции, — а я забрал свою цену другим. Намджун, если бы хоть раз отрекся от своей глупой гордости и гнева и пришел ко мне, увидел бы, что его младшему сыну нравилось у меня жить. И ведь правда, отец всегда говорил, что он был единственным сыном — редкое явление, но Чимин почему-то никогда не задумывался, как же так вышло. — Я бы не убил его, Чимин, — вырывает из мыслей тихий голос Джин, — даже если бы он не сказал тогда, что любит меня, я бы все равно его не убил. Вот и Юнги не смог. Он ловит шокированный взгляд Чимина своим и подзывает: — Иди сюда. Есть в хранителях нечто такое, что не позволяет им отказать даже по большой воле, — Чимин и не стал бы, потому что вернуть Юнги хочет любой ценой, даже ценой самого себя, — магия ли, манящая тайна в глазах, видавших столетия. Но, подплывая к Джину на ватных ногах, ощущает вот эту большую, важную разницу. Юнги никогда его не звал. Чимин всегда приходил сам, каждый раз, рвался изо всех сил поскорее в лес, и это ли не большая магия, чем все, на что способны хранители — магия сердца сильнее любых законов вселенной. — Я даже не буду спрашивать, — мягко улыбается Джин, и нежность в голосе становится неожиданной, — сам все вижу. Он вспарывает ногтем диагональ на внутренней стороне чиминовой ладони, и тот даже ойкнуть не успевает, когда ее же прижимают к отпечатку руки на каменном алтаре. Чимин не чувствует ничего, кроме острой пульсации на месте пореза, смотрит, как завороженный на застарелые, едва заметные красноватые следы — сколько сотен лет назад их оставили здесь? Тысяч лет? — пока не слышит самый неожиданный, но самый желанный звук из всех. Звук жадного дыхания Юнги. Хранитель подрывается с земли резко, по кривой, словно кто-то только что втолкнул его обратно в собственное тело. Смотрит ошалелыми глазами, то на Джина, то на алтарь, переводит на Чимина, опускаясь по линии руки к алтарю, и сдается с измученным: — Боги, что ты наделал… Упрека в его голосе Чимин не слышит, вообще ничего не слышит, и под смех Джина за спиной бросается Юнги на шею. — Я так испугался! — Ты за себя должен теперь бояться, идиот! — шипит Юнги, но руками все-таки обнимает за талию, а Чимину большего и не нужно. — Юнги, у тебя мало времени, — напоминает Джин. Младший хранитель, нервно дергая кончиками ушей, выворачивается из объятий. — Я не буду этого делать. — Боги тебя накажут. — Нет, лучше я умру. — Да что происходит? — нервно спрашивает Чимин, и его лицо хватают холодные, тонкие ладони. — Послушай меня, волчонок, ты только что совершил большую ошибку, установив связь со мной, — Юнги, нахмурившись, вздыхает раздосадованно, — я же дал тебе шанс, сохранил жизнь, ты был свободен от контракта, жил бы свою счастливую жизнь в племени… — Я не хочу жить ее без тебя, — давит Чимин в отчаянии и накрывает чужие руки своими. — Ответь на зов. Он сам этого желает, — слышится голос Джина. — Если у тебя не получилось, не нужно заставлять меня! — рычит Юнги, сверкая гневным взглядом. И, замечая, как исказилось лицо старшего хранителя, выдыхает с сожалением: — Джин, прости, я… Но тот исчезает раньше, чем слышит собственное имя. Чимин не слышит его исчезновения, его сейчас совсем ничего не волнует, кроме одного конкретного существа. Он вцепляется в плечи Юнги, слегка соскальзывая влажной от крови ладонью по гладкой ткани плаща. — В чем дело? Какой зов? — Юнги испуганно смотрит на темные разводы на плече, а потом резко уставляется на Чимина, когда тот снова встряхивает его с немереной волчьей силой, требуя: — Объясни мне! — Если я отвечу на твой зов, это конец для тебя, понимаешь? — с жаром, торопливо признается Юнги. — Ты навсегда будешь связан со мной, навсегда, твоя жизнь никогда не кончится, пока существует моя. С окончанием смертной жизни, ты станешь хранителем. И ты не сможешь уйти от меня. Это хуже, чем смерть, это вечность со мной. Чимин смотрит пронзительными, живыми глазами, Юнги не видит в них сомнения, но уверен, что волчонок откажется. Никто не хочет быть узником. Не тот, кто рожден свободным и умирает свободным, подчиняясь только своей природе. И потому никак не ожидает, что лицо Чимина озарится улыбкой. — Я согласен. — Но ты же не… Чимин порывисто льнет ближе, впечатываясь губами, слегка царапает их об острые зубы, а когда отстраняется, на лице его столько радости, что Юнги кажется, будто время вышло, и он уже умер. Не может ни одно существо во вселенной смотреть на него с такой нежностью. — Я хочу этого. Тяжело вздохнув, Юнги рвет кожу на своей ладони зубами и, замешкав на секунду, чтобы глянуть в глаза Чимину, прижимает к его, окровавленой, и переплетает пальцы. — Ты мой, я твой, — произносит он, и голос его все еще кажется единственным звуком во всем лесу. Во всей вселенной. — Повтори. — Ты мой, я твой, — нежит Чимин тихонько, прикрывает глаза под внезапной усталостью. Бессмертие приходит к нему мягкой, плавной волной, неся с собой ощущение родных объятий, которые никогда не прекратятся — надежное, но не ощутимое присутствие ощущается словно друг, потерянный тысячелетие назад, и вновь найденый. Чимин чувствует два сердца у себя в груди, чужое дыхание, своё, наше, движение ресниц и горячий поток мыслей. Он открывает глаза, встречая взгляд Юнги, и улыбается ласково, поймав знакомую, теплую искорку. — Ты всегда думаешь о том, какой я красивый, когда смотришь на меня? Сквозь его смех просачивается разочарованный вздох Юнги. — О нет, не говори мне, что ты теперь слышишь мои мысли. Чимин смеется снова, игриво щурясь и просто ловит Юнги в свои объятия. Тот обнимает его крепко, отчаянно сладко, прячет лицо под ухом и дышит волчьим запахом свободы, наконец-то чувствуя, какова свобода может быть для него. Он, может быть, никогда не признается, что хотел услышать его зов, даже тогда, когда решил лишить себя жизни, чтобы не забирать его. Никогда не скажет, как хотел, чтобы у них все получилось по-другому, хотел избежать рамок контракта. Никогда не скажет, как счастлив был его видеть, одновременно ненавидя себя за то, как сильно хотел видеть чаще. Никогда не скажет, что он… — Я знаю, — тихо успокаивает Чимин, целуя кончик острого ушка. Что такое никогда, когда у них впереди целая вечность?