Numb

Стадия Овладе́ния — начальная степень развития болезни, характеризуется не определенными, не ярко выраженными, а размытыми симптомами, которые очень легко пропустить. Иногда это можно принять за депрессию, нервное расстройство, повышенную тревожность или другие психосоматические проблемы.

— Как там Никита? — Врачи молчат.

***

Максим уже не помнил себя до того, как встретил Никиту, но он прекрасно помнил их до диагноза. Никита ушел по своим делам еще рано утром, Макс даже не успел проснуться окончательно, поэтому на тихое «я пошел» он что-то невнятно промычал и отвернулся к стенке. Сейчас же, когда на часах было 13:46, Нестерович уже тысячу раз проклял себя за то, что даже не поинтересовался у Орлова, куда тот направился. Не в его интересах было лезть в свободные от него дела Никиты, но в его голове «чтогдекуда» не умолкало ни на минуту. У него были планы на Никиту на вечер, но пока того не было дома, Макс закрывал глаза и начинал копаться в мыслях, пытаясь разобрать все по полочкам в который раз. В который раз он возвращался к одному и тому же. Максим прекрасно помнил то лето, когда все было лучше, чем он мог когда-либо мечтать. В то лето у него были большие конфликты с начальником на работе, но о них всех заставлял забыть этот высокий мальчик, который аккуратно клал ладони на плечи, указательным пальцем проводя по шее. Когда этот мальчик забирал ноутбук из рук, откладывая его в сторону, и очень осторожно, будто бы еще чего-то боясь, садился на нагретые из-за ноутбука колени и целовал так же, с максимальной аккуратностью, без лишних движений. В то лето Никите исполнилось девятнадцать. Подарком на день рождения он очень просил Макса съездить с ним домой, на Украину. Максим терялся, отводил глаза и не знал, как сказать, что имитировать «просто друзей» и врать его родителям и сестре будет сложно. Долго мялся, закрывал тему, оттягивал до самого начала августа, когда Никита уже откровенно начинал обижаться. Это было так по-детски мило, что у Нестеровича уже не было сил отнекиваться. Взял отпуск, и поехали. Максим помнит, как было страшно идти на кухню к Алисе, зная о том, что Никита рассказал ей о них. Макс знал, что так лучше; знал, что она отреагировала адекватно, но смотреть в глаза Орловой он не решался. Хоть он и не знал ее точного года рождения, но думал, что разница в возрасте с Алисой не намного больше, чем их разница с Орловым, и это напрягало, но в меньшей степени. Тем более Максиму было очень совестно ходить в магазин рядом с отчимом Никиты. Он молчал, не стоял очень близко к Максу, если и отвечал на вопросы, то односложно и быстро. Но Никита говорил, что так и должно быть. Хоть это и не было большим успокоением, но Нестеровичу отчего-то становилось легче. До новой их встречи. Один раз Алиса послала Дашу упрашивать ребят поехать с ними в соседний от Киева город к бабушке. Даша – волшебный ребенок. Никита рассказывал, что никогда не сможет принять ее, как родную сестру, но любил бесконечно и был готов в любой момент уделить ей свое внимание. Сколько бы маленькая Орлова не била маленькими ножками по полу, и не тащила Никиту за указательный палец с дивана, тот, улыбаясь, отказывался, говоря, что они все равно с Максом останутся в городе. - Ты потом опять уедешь! – Хныкала девочка, не отпуская руку брата. Она действительно была на грани, чтобы заплакать, но детскую логику Нестерович не понимал: или это было уже делом принципа, или Даша действительно так хотела, чтобы они поехали. Она не переставала приводить доводы, что им ну точно нужно ехать, причем как можно скорее: - И мы опять долго-долго не увидимся! - Не-а, не долго-долго, - Никита высвободил руку из маленьких цепких пальцев и, скидывая руку Макса со своей спины, потянулся к сестре, обнимая, и что-то тихо-тихо говоря на ухо: - Давай ты попросишь маму уехать завтра? А мы сегодня сходим погулять в парк. Хочешь? Немного нужно было, чтобы уговорить ребенка на весьма умную сделку. Она радостно упрыгала в сторону выхода, а Орлов, спокойно выдыхая, откинулся на спинку дивана, снова падая в объятия Макса. * Макс тащил все сумки до вокзала на себе, чему не особо противился. Даша давно забыла про то, что хотела, чтобы Никита поехал с ней, когда тот купил ей сахарную вату, отвлекая от себя. Алиса перед тем, как сесть в поезд, забирая сумки из рук Макса, спросила еще раз: - Точно не хотите поехать? Максим все так же прятал взгляд от женщины. Никита, улыбаясь своей только-для-мамы улыбкой, убедил ее, что все будет хорошо. Она поцеловала сына в щеку и кивнула Максиму в последний раз перед тем, как сесть в поезд. Отец же молча пожал обоим руки, снова не говоря ни слова. В вечер того дня Макс с Никитой были дома. Смотрели какое-то шоу по телевизору, которое не очень интересовало обоих. Никита внаглую сидел на столе, Макс, держа руки по обе стороны бедер Никиты, нависал над ним. Когда шоу резко прервалось на показ новостей, Никита оторвался от опухших губ Нестеровича, выглядывая из-за Макса и поворачивая голову к нервному голосу, доносящемуся с экрана. Женщина на экране говорила очень быстро, делая очень большие акценты на букву «р». У нее были испуганные глаза, и казалось, что она сама была поражена тем, что говорила. С каждым словом темноволосой женщины, глаза Никиты становились больше, а пальцы все крепче впивались в плечо Макса. Тот, не понимая ни слова по-украински, сильнее прижимал к себе мальчика, физически ощущая ускоренный ритм его сердца. - Никита? Никита, что такое? - Замолчи. Никита вылез из-за Макса, вставая рядом. Он не отводил ошарашенных глаз от голубого экрана. Новости начали повторять на русском, и Макс прислушался: -…поезд, ехавший из Киева в деревню N, сошел с путей. Разрушенные вагоны начали разбирать, но из всех найденных тел живых не обнаружено. Не известно, был ли это теракт или техническая… В комнате стало невыносимо тихо. Холод, кажется, ощущался не только кожей, но и всеми внутренними органами. Никита начал стучать зубами, когда его грудная клетка начала бесконтрольно трястись. Он с силой оттолкнул от себя Максима и стал мотать головой по сторонам. Стены будто бы начали кружиться в страшном танце, каждое слово Максима звучало, как ногтем по стеклу: скрипело и пробирало до судорог в шее. Никита схватился рукой то ли за стол, то ли за стул, он не понял, потому что голова кружилась, что картинка перед глазами перестала быть в фокусе. Он быстро и рвано выдыхал воздух, опускаясь на колени. Неотесанная ножка стола больно прошлась по ребрам, оставляя там царапины. - Нет, не… - выдохнул Орлов, смотря на кафель кухни, который был так близко к лицу. Его зрачки быстро бегали из одного угла в угол, сердце будто бы билось в ушах и заглушало любые звуки извне. Голос в телевизоре продолжал говорить об аварии, перечисляя фамилии погибших, которых опознали по нашедшимся документам. Нервно развернув голову к Максу, все так же сидя на коленях у стола, и держа руку на царапине, Никита прокричал: - Выключи. Выключи это! Его голос сорвался на высокие ноты, но он будто бы не слышал сам себя. Нестерович не знал, что ему сейчас делать, но резкими движениями начал водить рукой по столу, ища тем самым пульт. Не найдя, в два шага оказался в другой стороне комнаты, выключая телевизор ударом кулака сверху. В один момент в комнате стало ужасающе тихо. В тишине слышались только редкие звуки нервного дыхания Никиты. - Никит… - Отойди от меня. Уйди, - он резко дернул одним плечом вверх, отбрасывая пальцы Максима. Вторая рука, которая закрывала царапины на ребрах, упала на пол, размазывая красные разводы по кафелю. Нестерович не может уйти. Нестерович не может остаться. Это ситуация, из которой нет выхода. Да, блять, такие существуют. Смотрите, каково оно? * Никита потерял эмоции. Он пил воду только в девять часов утра, ел в четыре, снова пил воду в девять и шел сидеть на кровать. Его глаза были стеклянными, он будто бы не осознавал и не анализировал ничего, что происходит вокруг него. Максим был рядом. Фактически. Если пытался идти на контакт, Никита жмурился, будто бы любое слово Макса приносило ему физическую боль. Орлов уходил от него, если тот пытался обнять или хотя бы взять за руку. Спал на диване без одеяла и подушек. Проводил день, сидя на кровати, подобрав ноги под себя, и смотря пустым взглядом в никуда. За неделю Никита не сказал ни единого слова. Максим обрывал любые звонки, просил уйти всех соседей, которые приходили спрашивать «те ли самые Орловы». Макс, игнорируя любые вопросы о своей персоне, отгонял от Никиты всех, кто пытался приблизиться на опасное расстояние. В один вечер, когда Никита резче, чем обычно, одернул руку от Макса, задев того ногтями по скуле, Нестерович понял, что это пора прекращать. Он не может позволить Никите загубить себя вот так, сам. - Никита, стой, - через силу, но Макс смог удержать того за руку у себя, прижимая щекой к себе. Никиту трясло, но для Нестеровича это был хороший знак: реагирует. Понимает. Макс, держа Никиту как можно ближе, начал четко проговаривать слова тому на ухо: - Услышь меня. Я здесь. Понимаешь? Отвечай. - Да. У Максима самого затряслись руки, когда он услышал голос Орлова. Его мальчик. Здесь, слышит. Он запустил пальцы в волосы, прикрывая глаза. - Нам нужно возвращаться в Москву. Через два дня осень, билеты на поезда подорожают. Никита с новой силой отталкивает Макса и отталкивается сам. Орлов не рассчитал силу, поэтому у Макса остались следы от рук под ключицами, которые он тут же начал растирать. Никита смотрит в глаза бешеным взглядом, губы трясутся, и сам он снова потерял контроль над дыханием. - Нет… - очень тихим шепотом, мотая головой, - нет! Я не поеду на поезде. Я не пойду на вокзал. - Но Никит, билеты на самолет… - Макс делает шаг навстречу. В такой ситуации он сам не понимает, кто кого больше боится. Никита шагает вдаль от него. - Нет! Я не пойду на вокзал! Я не сяду на поезд! Ничего не оставалась делать. Это была нормальная реакция, Макс соглашался и пытался подойти ближе. Как к дикому животному, это очень его пугало. Не зная, что такое семья, Максим не понимал, что такое – ее потерять. В ту ночь Никита лег с ним в одну постель. Сна не было. Макс уложил его к себе на плечо, убеждая, что все сейчас хорошо. Ему даже показалось, что он слышал, как Никита заснул и начал сопеть, и сам стал проваливаться в сон, как почувствовал обжигающее кожу дыхание и услышал тихие всхлипы. Вскоре отражением и подтверждением Никитиных эмоций стала влага, которую Максим почувствовал на коже. - Тише, - в темноту шептал Макс всю ночь, гладя по волосам, целуя скулы, прижимая ближе. Орлов ни разу не дал эмоциям свободного выхода, за что Нестерович очень гордился и в то же время ругал Никиту. Сейчас Никите не было девятнадцать, ему было семь, и он хотел к маме. И Максу было очень больно об этом думать. * Максим помнит февраль, когда Никита пришел домой, кинул конверт на стол перед лицом Макса и ушел в комнату, хлопнув дверью. Помнит, как после прочитанного Максим боялся, что Никита снова замолчит. Потому что теперь это возможно – выведен диагноз. Орлов Никита Андреевич. Диагноз: Шизофрения. Стадия первая: фаза Овладения. Это были одни из самых вымораживающих воспоминаний Максима, которые он периодически откидывал от себя, тряся головой. Прошло слишком мало времени, так что при упоминании о поездах Максима самого иногда бросает в дрожь, а Никита… Все так же: ни к вокзалу, ни на поезд. Самый настоящий триггер. От этого всего Максима отрывает включившийся в коридоре свет – Никита вернулся, тем самым заставляя Макса вспомнить о том, что на вечер у него были планы на него. - Ты сильно занят вечером? – Вместо приветствия кричит из комнаты Макс. В ответ не получает ничего, поэтому нехотя вылезает с дивана. В глазах неприятно потемнело из-за резкой смены положения, и его начало немного покачивать. – Никит? Никита мотает головой, снимая с себя верхнюю одежду. Макс ловит себя на мысли, что сейчас все слишком-по-семейному, не хватает только кошки, которая хочет есть и собаки, которую надо выгулять. - Тогда мы идем к Платоновой.

***

Никита никогда не был любителем больших компаний, а после аварии и подавно. Иногда Максим вытаскивал его на встречи со своими друзьями, обосновывая это тем, что Никите нужен социум. Орлов, тяжело вдыхая, соглашался, потому что Нестерович мог быть хоть иногда прав. К Платоновой он привык. Девушка была со своими шутками, со своим взглядом на мир, но всегда искренняя и честная. Сегодня у нее не было весомого повода собирать большую компанию, но Лена всегда была «за» на веселье и людей вокруг. Увидев рядом с Максимом Никиту, та прерывает диалог с незнакомым ей мужчиной, абсолютно явно давая понять, что собеседник ей больше неинтересен. Платонова, виляя своими потрясающими бедрами, направляется к паре, стоящей на пороге темного павильона клуба. - Вы как не родные, в самом деле, - улыбаясь чуть пьяной улыбкой, выговаривает девушка, - Макс, принеси другу что-нибудь, ну. Скажи, что за мой счет. Нестерович кивает и удаляется в сторону барных стоек, где сразу же пропадает за спинами. Из-за музыки плохо слышно, что говорит Лена, поэтому Никита стоит, не понимая, можно сейчас улыбаться или нет. Чувствуя себя полным идиотом, он извиняется и хочет отойти, потому что разговоры с малознакомыми людьми его мало привлекали. - Да ладно тебе, Орлов, не смущайся, - как-то неожиданно доброжелательно улыбается Платонова, и Никита решает остаться рядом. Все же тут Макс найдет его быстрее, чем затерявшимся в толпе. – Расскажи мне лучше, чего Нестерович такой загруженный? - На работе достают, наверное, - тихо отвечает Никита, а потом, понимая, что его голос заглушают слишком громкие биты, повторяет: - Стресс на работе. - У всех стресс на работе, нельзя так нервничать, - перекрикивает музыку Лена. Никита собирается что-то ей ответить, но из-за ее спины неожиданно появляется уже слишком нетрезвый для этого мероприятия парень, который, чудом обогнув Платонову, врезается в Орлова, но тут же отбегает куда-то в сторону. Слишком резко в глазах потемнело, а звуки стали словно в тысячу раз громче. Никита не понимает, почему его организм так реагирует, но ему страшно. - Эй, Орлов, ты чего? Ведешь себя как сумасшедший, - усмехается Лена, явно не понимая панического поведения Никиты. Сумасшедший. Никита резко дергает голову вверх, как сумасшедший. Его взгляд направлен куда-то сквозь Лену, сквозь толпу. С ума сошедший. Чувствует, как сердце вырывается из грудной клетки, набивая на ребрах синяки своими ударами. Очень хочется свежего воздуха, потому что по крови от сердца снова начала разгоняться паника. Никита чувствует, как она заполнила его до кончиков пальцев, потому что они начали пульсировать и дергаться. Лена непонимающе смотрит в глаза Никиты, которые были будто бы заволочены какой-то пеленой и были гораздо светлее, чем обычно. Хоть пальцами у виска щелкай, он будто бы отключился. Резко моргнув и выпрямив спину, Никита сумбурно бормочет куда-то вдаль: - Где Максим? Где… где Нестерович? – Он начинает неразборчиво что-то бубнить себе под нос, поворачивая голову в разные стороны. Все начинает кружиться перед глазами, и он боится упасть вот прямо тут, на глазах всех этих непонятных людей. Встретившись со взглядом Макса, и так идущего по направлению к нему, Никита уже просто открывает рот без звуков, как рыба. Сказать, что у Нестеровича прошивает позвоночник от непонимания, что происходит, – ничего не сказать. Он отошел всего на пять минут. Платонова будто бы не играет никакого значения в этой непонятной сцене, потому что Макс хватает Орлова за предплечье и тащит в сторону выхода, даже не кидая прощаний или извинений за свое поведение Лене. * Холодный воздух приятно ударяет по лицу, и Никита облегченно выдыхает, высвобождая руку из пальцев Макса. Если Никите и становится легче, то Нестеровичу ни на минуту, и он все так же с непониманием и ошалелыми глазами смотрит на Орлова. Так и хочется спросить «Что это было?», но тот сам понимает, что такая интонация не совсем уместна. Из-за этого прилива адреналина в кровь, Макс уже просто не знает, что ему делать и что ему думать, поэтому просто ждет, пока Никита сам начнет хоть что-нибудь говорить. Но тот, видимо, просто счастлив уйти из душного помещения, и находится глубоко-глубоко в своих размышлениях. - Никит, что это… что это было, объяснишь? – Наконец выдыхает Нестерович, стараясь скрыть дрожь в голосе. Орлов фокусируется на Максиме. - Все в порядке, Макс. Просто было слишком душно. – Максим чувствует, как Никита лжет, поэтому втягивает воздух с откуда-то появившейся злобой. - Орлов, не дури меня. Я же понимаю, что это не просто от духоты. – В голосе слышатся яростные нотки, на что Никита непонимающе вскидывает брови. Максим виновато хмурится, понимая, что перегнул палку. С его Никитой нельзя так разговаривать. – Прости, Никит, я просто очень сильно за тебя переживаю. Я на пару минут отошел, а тут ты… - А не надо так обо мне переживать, Макс, я не ребенок, в конце концов! – Орлов кидает вдруг ставший осмысленно злым взгляд на Нестеровича, резко разворачивается и уходит. Максим не успевает и подумать о том, что произошло, оставаясь на улице, где уже успело стемнеть, в полном одиночестве.

***

Вокруг ничего не видно. Темнота вокруг или темнота в глазах? Он не понимает, поэтому осторожно вытягивает руки вперед и делает шаг. Боится оступиться, боится оказаться на самом краю пропасти. Он не раз падал во снах и расшибался. Воздух, холодный и влажный, оседает на коже. Вдалеке слышны то ли скрипы, то ли чьи-то завывания. Еще один шаг, все еще по земле. Кажется, что его сердце стучит громче, чем звучат его шаги и дыхание. Вдыхать этот воздух – больно, он настолько ледяной, что режет по горлу изнутри. Пальцы будто бы онемели, Никита не чувствует их, когда ведет рукой по лицу. Резко все меняется. Он стоит посреди поляны, окруженной голыми деревьями. Стоит в самом центре и ему страшно думать о том, что за спиной. По шее будто бы кто-то прошелся холодным дыханием, а теперь стоит рядом. Плечом к плечу. Он боится повернуть голову, но боковым зрением видит рядом ребенка. Девочка в белом платье, как в классических ужастиках. Только она очень задорно смеется и указывает куда-то вдаль своей рукой, куда Никита тоже не может отвести взгляд. Вдруг девочка замолкает и поворачивает голову к нему: - Посмотри на меня, Никита. Он чувствует, что его тело не слушается его и разворачивается. Он зажмуривает глаза, чтобы только не видеть ее, но она больно ведет своим пальцем по его руке, оставляя за собой неприятное влажное ощущение на коже. Подуло ветром, стало еще хуже. - Ну же, Никита, открой глаза. Это я, - говорит все тот же детский голос. Он медленно открывает глаза, и как только ему удается хоть на секунду понять, кто перед ним, он хочет начать бежать назад, куда-то между этих лысых деревьев, но стоит, как вкопанный и смотрит на Дашу. На Дашу, чьи руки все в синяках и кровоточащих царапинах. На Дашу, по горлу которой от скулы до ключицы будто бы прошлись ножом. Она улыбается, наклоняя голову на бок, и тихо-тихо говорит: - Это из-за тебя. - Она умерла из-за тебя, - слышится рядом мужской голос. Никита только и может, что повернуться, потому что ноги будто бы приросли к земле. Там стоит отец, в руках которого газета и недоеденная Дашина сладкая вата, которую ей покупал сам Никита. - Полез в штаны к мужику, так еще и семью загубил. Как ты смеешь думать обо мне, как об отце, - он напирает на Никиту, их лица становятся все ближе друг к другу. У него не было цвета глаз. Отец улыбается и ведет по Никитиной шее чем-то острым, оставляя красные следы, которые где-то начинают кровоточить. Чуть позже Никита понимает, что все руки отца исколоты стеклом, одним из кусков которого он сейчас вырисовывает на шее сына непонятные узоры. - Я не… я не… - Пытается дышать Никита, но воздух будто бы сдавливает легкие. В своем теле становится неудобно и тесно. Мужчина напротив откидывает руки и начинает кричать о том, что на его плечах вся вина. Вина смерти каждого из них. Орлов хочет закрыть уши руками, чтобы не слышать ни крика отца, ни смеха сестры, но на его запястья ложатся аккуратные мамины руки. Она красивая… даже сейчас, когда на ее шее огромный синяк, а над левым ухом – широкий порез, который не скрывают даже волосы. Ее голос проходится по ушам, как ужасный скрип, вымораживающий изнутри все. Ноги слабо держатся, но ухватиться за что-то рядом нет возможности. - Если бы ты выбрал нас, а не его, мы бы были вместе, Никита… Ты сам виноват во всем. Ты виноват, сынок. Не выдержав больше ни минуты, Никита хочет закричать, но только открыв рот, понимает, что лишен возможности говорить. Он пытается кричать, говорить, даже шептать, но связки не поддаются. Сильный поток ветра со спины ударяет, и Никита падает, руками и коленями попадая в мокрые лужи. * Максим просыпается от чувства тревоги, к которому, наверное, никогда не привыкнет. Электронные часы показывают полчетвертого ночи, но сон будто бы снимает рукой, когда он поворачивается к Никитиной половине кровати. Орлов сидит, обняв ноги под коленями, и качается туда-сюда. Он смотрит куда-то вперед, что-то бормоча под нос. Его плечи иногда дергаются, и он судорожно набирает новую партию воздуха в легкие. Максу становится жутко, потому что Никита никак не реагирует на руку Нестеровича на своем плече. Через несколько мгновений Нестерович понимает, что так неразборчиво говорит Никита, все так же продолжая трястись и качаться. - Это я. Это я. Из-за меня. Виноват. Виноват. Моя вина. Моя… - На его лицо падают тусклые лучи мутной луны, и кровать неприятно скрипит, поэтому Максиму становится не по себе. Никита снова вздрагивает и тяжело дышит, выпустив руки из замка и скомкав под пальцами белую простынь. Максим не может больше смотреть, поэтому, на свой страх и риск сделать ситуацию еще хуже, садится перед Никитой так, чтобы взять его лицо в ладони. У Никиты стеклянные глаза, абсолютно не осознающие реальности. Зрачки узкие-узкие и не бегают из стороны в сторону, как обычно это бывало, они очень четко сфокусированы на глазах сидящего напротив Макса. - Макс, это я. Это все из-за меня. Они сели на него из-за меня, Макс, - он продолжает так же беспорядочно шевелить губами даже когда Нестерович слезает и уже лежа прижимает его к груди. - Макс, убери это. Убери это все, пожалуйста, - его трясет, но температура тела явно больше нормы. - Все хорошо. Ничего нет. Я здесь, - Максим даже не знает, слышит ли его Никита. Он повторяет подобного рода фразы одну за одной, пока Орлова не начинает трясти чуточку меньше. Через пятнадцать минут Никита вылезает из сцепленных рук Макса и садится на угол кровати. - Засыпай, - тихим шепотом, - я больше не хочу, - у него будто бы светится кожа на свету, как у вампира в страшных сказках. Сам он был бледный-бледный, и на белых простынях это выглядит совсем холодно. * Я не хочу спать больше. Я не хочу закрывать глаза и снова видеть их, снова слышать их. Я боюсь, что теряю контроль над собой ночью. Я уверен, что такое бывает и днем, но днем рядом со мной и Максом кто-то есть, кто-то может защитить, а ночью рядом только он… Я не хочу. Я не хочу навредить ему этим. Я и так не даю ему спать, трачу его нервные клетки. Почему он еще не собрал вещи и не уехал? Не спать по ночам. Максим считает это бредовой идеей, а мне живется легче. Ложимся вместе, а когда он засыпает, у меня есть возможность задуматься. И иногда от этих мыслей я начинаю думать, что лучше: видеть сны или думать об исходе событий. Мне очень страшно.

***

Макс сидит будто бы в оцепенении после того, как нашел использованные не по назначению лезвия в мыльнице. Он почти не дышит, уставившись глазами на солнце за окном. Зрение, наверное, подпортится, но его будто бы выключило, и он не выходил из позы уже добрых двадцать минут. В голове нет ни одной «чистой» мысли, потому что каждая цепляется за «а что», «а если», и это самого сводит с ума. В один момент, он неожиданно сам для себя выходит из уже привычного положения, опуская голову подбородком к груди. Ужасное чувство вины выгрызает дыру в груди, добираясь до души. Она ведь там находится? Макс запутался, что у него там болит, то ли сердце, то ли орган без обличия. Однажды, вернувшись с работы, Максим нашел очень бледного Никиту в коридоре между кухней и ванной. Он сидел на полу и, улыбаясь, чертил маркером пунктирные линии на венах. Не замечая Максима вовсе, достал непонятно откуда взявшуюся коробочку с лезвиями, и достал одно. Нестеровича будто бы прошибло после минутного ступора, и он больно ударил Никите по рукам. Тот же вздрогнул и подскочил на месте. Макс понимал, что злиться нельзя. Что Никита не осознано, но грозно рыкнул, выкидывая плотно закрытый коробок за окно. Тогда он смог быть рядом. А сейчас нет, и это жутко коробило. Вместе с этим шли за ручку паника и тревога, его лучшие подруги, которые никогда не бросят и не оставят одного. Как только он слышит начавшуюся возню в коридоре, сразу срывается с места. Никита что-то говорит, но у него кровь пульсирует в ушах настолько, что перебивает все посторонние звуки. Пришел-таки, и будто все нормально. Не задумываясь о гуманности, вырывает из рук пакеты и задирает рукава куртки ничего не понимающего Никиты. Не помнит. Макса откидывает к противоположной стене, когда до него доходит смысл сказанных Никитой слов. Врачи предупреждали, что… Он боится даже позволить себе задуматься о последствиях, поэтому тщетно пытается скрыть панику за бытовыми вопросами по типу «как дела?», хотя глаза у него самого бешенные. Да и у Никиты тоже, он даже был готов сползти по стенке, но рука Нестеровича вовремя подхватила его за локоть. - Макс, это... Это значит?.. – Одними губами шепчет Никита, приходя в состояние осознания происходящего. - Нет. Нет, я не знаю, - слишком резко для момента отвечает Нестерович, - это ничего не значит. Врать самому себе – иногда очень хорошая штука. Самоубеждение часто работает на руку, но в этот раз Макса словно молотком по вискам бьет мысль «Это вторая стадия, это начало второй стадии». Но он улыбается Никите, который все так же со страхом и непониманием разглядывает руки.

***

С начала Никитиных набегов на самого себя, Максим будто бы сам не свой. Подскакивает из-за каждого звонка, пытается почти всегда в свободное время быть дома. Всеми силами убеждает себя, что запирать Никиту дома нельзя, увольняться с работы нельзя, таскать Никиту с собой… не желательно, поэтому нервозность Макса резко подскакивает и количество ударов пальцем о стол в минуту увеличивается. Он сидит за офисным столом с десяти до шестнадцати часов вечера, а в пятнадцать минут пятого обычно уже едет в метро по направлению к своей станции. Сейчас семнадцать ноль девять, и ему все еще нельзя покидать рабочее место. Были бы ногти, сгрыз бы под корень. Телефон в кармане вибрирует прямо у сердца, из-за чего Макс вздрагивает и широко распахивает глаза. Глубоко вздохнув, пытается утихомирить бешено бьющееся сердце при виде незнакомого номера на экране. Не к добру, не к добру. Еще раз вдохнув и выдохнув, Макс встает со стула и отвечает на звонок. - Максим Валерьевич? – Тихий женский голос нихрена не успокаивает, и он начинает ходить взад-вперед, ожидая продолжения хоть какого-нибудь рассказа. Не получив его, отвечает: - Да, что такое? – Никогда раньше не интересовался. Никогда, до того вечера. - Вы – близкий знакомый Никиты Орлова? Ваш номер есть в его телефонной книге, - слишком спокойно говорит девушка. Сзади слышится какие-то голоса, и Макс сбивается с мысли. Потому что к двум подружкам медленно крадется третья, самая страшненькая из них – истерика. - Да, что с ним? Где он? Почему он не позв… - Он не успевает закончить. - Никита Орлов эвакуирован в городскую больницу в связи с потерей крови в больших количествах… - Голос что-то продолжает так же ужасно спокойно говорить. Рука Макса так и остается у уха, а телефон с неприятным хрустом экрана ударяется о светлый кафель офисного здания.