Influence

«Некоторые известия хуже ножа в сердце». Некто.

Не помню, как вернулась с бала. Все, что произошло после разговора с королём, запечатлелось в моей памяти лишь водоворотом ярких, бессвязных образов. Вот здесь родители, удивлённые моей задумчивостью, пытаются меня разговорить, задают сотни одинаковых вопросов. Тут меня пытается рассмешить Уэллс, не оставляя попыток выведать, о чём я так долго говорила с Его Величеством. Здесь меня пытаются познакомить с друзьями семьи. Не запомнив ни единого имени, вежливо улыбаюсь и отделываюсь односложными ответами, продолжая думать о своём. После того разговора мир для меня как будто потерял краски. Бал перестал что-либо значить для меня, комок волнения бесследно исчез. Ходила как во сне, машинально передвигая ноги. Уэллс что-то рассказывал, шутил, смеялся, а я, цепляясь за его локоть, монотонно кивала, оглядывалась по сторонам и почему-то больше не видела красоты зала коронации. Сказочные интерьеры перестали восхищать меня, не вызывали никаких эмоций. Уже ложась спать, я предположила, что моё необычное оцепенение вызвано усталостью и волнением. Понадеялась, что за ночь всё пройдёт. Как же я жестоко ошиблась! Следующим утром проснулась с той же самой мыслью и тревогой с привкусом горечи. Меня раздирали пополам сомнения: а что, если король и вправду оговорился? А я, как последняя дурочка, уже нафантазировала себе захватывающую жизнь, интересные поручения и свободу от предрассудков. Чувство тоски настолько поглотило меня, что не давало спокойно жить, есть, дышать. Неопределенность просто убивает. Минуло четыре дня с праздника, а моё состояние практически не изменилось. Волнение уменьшилась наполовину, но свободное место быстро заняли апатия, равнодушие и толика отчаяния. Родители с тревогой косятся в мою сторону, когда я сталкиваюсь с ними в коридорах. Уэллс опекает меня, словно наседка, уже даже не пытаясь узнать причину моего беспокойства. Брат заставляет меня выходить на улицу, тренируется вместе со мной, развлекает по нескольку часов. Тренировки действительно помогают ненадолго отвлечься, всё-таки в драконьей ипостаси мир ощущается по-другому. Тебя перестают волновать земные дела, когда ты ныряешь в огромное, пахнущее сыростью облако. Драконы умеют отстраняться от остального мира, находясь в полёте. Когда с высоты птичьего полёта смотришь на миниатюрные дома, на крошечных людей, проворно занимающихся своими делами, все твои проблемы словно съёживаются, теряют свой вес и значимость. Даже дышать легче становится, уже совсем не так сложно думать о хорошем. Через две недели жизнь вошла в привычную колею. Я, как и в случае с балом, в один прекрасный день встала рано утром и переосмыслила ситуацию. Поняла, что устала переживать по этому поводу, и решила жить дальше. Начала нормально питаться, активно тренироваться и до колик смеяться по вечерам с Уэллсом. Родители перестали тревожиться за меня, атмосфера в семье постепенно повеселела. Родные не стали сыпать соль на рану и ворошить прошлое, мы все дружно сделали вид, что и не было этого тяжёлого периода после бала. Жизнь наладилась, но едва уловимый привкус горечи всё же остался.

***

Просыпаюсь ещё до зари, чтобы провести тренировку. Уэллс, чтобы хоть как-то повлиять на моё состояние, насильно поднял меня пару раз затемно и знатно погонял вокруг замка. Сначала я упиралась всеми когтями, но потом внезапно почувствовала вкус к ранним подъёмам. Теперь настала моя очередь гонять невыспавшегося брата. Бодро вскакиваю с кровати, сладко потягиваюсь и протяжно зеваю. Сразу же раздвигаю шторы и открываю окно, чтобы впустить побольше свежего, прохладного ночного воздуха. Проворно натягиваю на себя штаны и рубашку, тщательно умываюсь обжигающе холодной водой и небрежно расчёсываюсь. Незачем особенно усердствовать, волосы всё равно быстро растреплются. Бросаю взгляд в окно и выбегаю из комнаты. Пора идти. Бесшумно спускаюсь вниз по лестнице и выбегаю на крыльцо. На несколько секунд отвлекаюсь от своей цели и с наслаждением вдыхаю полной грудью: у раннего утра есть свой особый, пьянящий аромат, по которому успеваешь безумно соскучиться за ночь. Опомнившись, мельком оглядываюсь по сторонам и раздражённо цокаю — Уэллс опять опаздывает, уже в который раз. Решаю подождать его прямо на лужайке, чтобы не стоять без дела на крыльце. Снимаю туфли, беру их в руки и дальше иду босиком. Мягкая трава приятно щекочет ступни, капли росы, попадая на кожу, заставляют уютно ёжиться от холода. Края штанин мгновенно промокают насквозь, но я не обращаю на это внимания: когда взойдёт солнце, всё это мгновенно высохнет. Останавливаюсь, медленно закрываю глаза и привычно вызываю в сознании образ огня. Ладони наполняются крошечными яркими язычками, лениво перетекающими с места на место. То увеличиваю, то уменьшаю площадь кожи, объятой огнём. Пламя послушно доползает до локтя и проворно возвращается обратно. Удовлетворённо хмыкаю: у меня получается уже гораздо быстрее. Вновь оглядываюсь по сторонам. Уэллса нет и в помине, он опаздывает уже минут на десять. Недовольно окидываю взглядом замок, тщетно стараясь заметить в одном из окон фигуру брата. Уже собираюсь повернуть назад, к дому, вломиться в комнату к Уэллсу и вытащить его из тёплой постели, как краем уха улавливаю хлопанье крыльев. Уэллс что, уже встал? Решаю подождать его внизу. Принимаю обиженно-оскорблённую позу и демонстративно отвожу взгляд в сторону. Конечно, я на него совсем не обижена, и через минуту мы уже будем веселиться, как прежде, но сделать суровый вид — просто святое. Таким пренебрегать — просто кощунство. Многие поколения братьев и сестёр успешно пользовались этим приёмом. Тяжёлая туша ловко приземляется всего в нескольких ярдах. Меня обдаёт волной прохладного воздуха, волосы единой волной мгновенно застилают моё лицо. За секунду возвращаю всё назад, с трудом привожу себя в порядок. Краем глаза замечаю вспышку света от обращения. Уже готовлюсь обрушить на Уэллса свой фирменный суровый взгляд, поворачиваюсь и застываю от удивления. Передо мной и не Уэллс вовсе. Шутливые упрёки прочно застревают в горле, лишая меня возможности говорить. Кто это? Замечаю на сумке мужчины золотой герб и внутренне напрягаюсь. Королевский гонец бросает на меня спокойный взгляд и совсем не официально, тепло улыбается. От этого мне мгновенно становится легче, шумно выдыхаю и прихожу в себя. Заметив, что я оправилась от потрясения, пожилой мужчина вежливо произносит: — Доброе утро, льета. Совсем успокоившись от расслабленного тона гонца, набираюсь смелости и отвечаю: — Доброе утро, лэй. Мне, наверное, следует позвать родителей? Гонец коротко качает головой. — Нет, льета, король не передавал ничего для них. У меня послание лично к вам. Вздрагиваю от неожиданности. Неужели король не забыл обо мне? С благоговейным трепетом наблюдаю, как мужчина деловито роется в своей сумке. Он, наконец, вынимает из кипы бумаг маленькое официальное письмо, совсем простое, не похожее на богато украшенные приглашения. Вспоминаю фразу отца о том, что самые важные известия обычно приходят в совсем неказистых письмах и внутренне холодею. Неловко принимаю из рук мужчины послание, зачем-то оглядываюсь по сторонам и одним движением вскрываю письмо. Внутри обнаруживаю маленький, сложенный пополам листок, исписанный с внутренней стороны. Слышу вежливое покашливание, опоминаюсь и смущённо прощаюсь с гонцом. Тот ещё раз мне улыбается, оборачивается и легко взмывает в небо, обдавая меня волной душистого воздуха, пряно пахнущего сочной травой. Листок мелко трепещет в моих руках, норовя унестись вслед за коричневым драконом. Набираюсь смелости и решительно разворачиваю хрусткую бумагу. Почерк торопливый, неровный, необычно размашистый. С трудом вчитываюсь в чуть пляшущие строки, едва не теряя сознание от волнения, и замираю статуей. Через пару секунд приходит осознание, но я просто ему не верю. Читаю письмо заново, боясь пропустить даже буковку. Нет, я всё верно прочитала. Слышу голос брата и не оборачиваюсь на звук. Уэллс с крыльца окликает меня пару раз и, не дождавшись ответа, встревоженно припускает ко мне. Тёплые руки начинают трясти меня за плечи, на моё сознание обрушиваются десятки настойчивых вопросов. Вместо тысячи слов отдаю брату письмо, пусть увидит его собственными глазами. Уэллс за несколько секунд пробегает глазами листок и меняется в лице. «Льета Кларк Гриффин сим указом Его Величества заочно объявляется помолвленной с лэем Беллами Блейком, отныне и без возможности обжалования. Свадебная церемония пройдёт в королевской резиденции, ровно через два дня с момента получения письма. На свадьбе обязательно присутствие обручающихся и родителей. Ни мнения сторон, ни иные причины не являются основаниями для расторжения помолвки.» Беспомощно заглядываю в лицо брату, в надежде, что это всё мне показалось, что я всё же неправильно прочитала. Растерянно, пока ещё не осознавая произошедшего, шепчу: — Уэллс, это не сон? Ты прочёл то же, что и я, да? Это правда, то, что там написано? Брат медленно поднимает взгляд на меня и бледнеет, как смерть. Выражение его лица становится странно-отрешённым. Брат крепко хватает меня за запястье и припускает вместе со мной к замку, невзирая на недовольства с моей стороны. Пришлось бежать рядом с ним и на время отложить все вопросы. Уэллс крепко держит меня за руку, не давая замедлиться ни на дюйм в секунду. В мгновение ока взлетаем на крыльцо и проносимся через пустынный холл. Пара лестниц, один длинный коридор — и мы у спальни родителей. Прежде чем я успеваю его остановить, Уэллс громко и требовательно стучит в дверь, сотрясая её гулкими, тяжёлыми ударами. Через несколько секунд разбуженные мама с папой открывают засов, и мы с братом вваливаемся внутрь, тяжело дыша. Брат толчком усаживает меня в одно из кресел, не обращая внимания на недоуменные взгляды родителей. Папа мягко интересуется: — Кларк, Уэллс, что случилось? Сейчас ещё довольно рано для утренних бесед. Вместо слов брат протягивает отцу злополучное письмо и нервно падает во второе кресло. Оба напряжённо наблюдаем за реакцией родителей. Эффект от этой чудовищной новости превосходит все ожидания. Папа застывает с непроницаемым выражением лица, не зная, что и сказать. Мама тихо охает, пошатывается и случайно задевает свой чайный столик. Одна из чашек теряет равновесие, падает на пол и со звоном раскалывается на сотни мельчайших осколков. Машинально отмечаю, что пара осколков отскочили под кровать. В комнате воцаряется гробовая тишина. Мама вырывает у папы письмо и судорожно читает его заново, пробегая текст безумными глазами. В конце она издаёт надрывный, горестный всхлип и утыкается лбом в плечо отца, стараясь найти опору. Папа устремляет невидящий взгляд в окно и покрепче прижимает к себе тихо плачущую мать. Листок выпадает из её рук и бесшумно приземляется на ковёр. Бледный Уэллс, плачущая мама, застывший отец… Что-то тут не то, а никто пока признаваться не собирается. Надо разобраться. Первая волна эмоций у меня уже схлынула, первоначальный шок прошёл, началась работа ума. Что-то мне подсказывает, что письмо сообщило родителям больше, чем мне. Одним движением поднимаю листок и заново читаю, разбирая каждую строчку. «…объявляется заочно помолвленной… без возможности обжалования…» Говоря простым языком, меня выдают замуж насильно, без согласия родителей. Сразу возникает вопрос, зачем нужно королю моё внезапное замужество, и к чему были все эти лживые речи. Можно было сразу честно сказать, зачем было давать надежду, а потом разрушать? Сердце отзывается тоскливой болью. Тяжело вздохнув, откладываю размышления на эту тему в долгий ящик. Сейчас важно другое. «… с лэем Беллами Блейком…» Тщетно стараюсь отыскать эту фамилию в своей памяти. На балу Уэллс называл мне десятки фамилий, но эта, по-моему, не была произнесена. Она кажется абсолютно незнакомой, даже какой-то чужой. Проглядев остальной текст, делаю вывод, что именно фамилия моего «будущего мужа» вызвала такую резко негативную реакцию у моих родителей. Похоже, настало время задавать вопросы. Мама уже перестала плакать, лишь её плечи до сих пор изредка подрагивают. К лицу Уэллса прилила кровь, он уже не кажется таким мертвенно-бледным. Отец будто разом постарел на шестьсот-семьсот лет, даже немного страшно за него стало. Набираюсь смелости и почему-то хриплым голосом осторожно вопрошаю: — Мам, пап, кто этот Беллами Блейк? Он что, слишком стар, или немощен, или уродлив? Я же знаю, именно эта информация вызвала у вас такое горе. Брат с отцом еле видно переглядываются, решая, кому придётся говорить. Мама всхлипывает немного громче и судорожно утыкается лицом в грудь папе. Родные медлят, перекладывая друг на друга бремя предстоящей нелегкой беседы. Отец собирается с духом, стараясь оттянуть момент. Негромко кашляю, намекая, что всё-таки жду ответа. Когда моё терпение иссякает, бесстрастно произношу: — Зачем вы тянете с ответом? Я всё равно потом узнаю. Проволока ничего не изменит, говорите, как есть. Правду, желательно кратко. Отец обречённо вздыхает. Вновь повисает невыносимая тишина. С нажимом повторяю: — Что именно не так с Беллами Блейком? Папа набирает в легкие побольше воздуха и убито отвечает: — Дочь, я… Уэллс, до этого сидевший неподвижно, вдруг не выдерживает, вскакивает и выпаливает: — Он Восточный, Кларк. Достаточно кратко? Более чем. Из моего горла вырывается сдавленный писк.