Глава 22. Начать жить заново.
12 октября 2016 г., 02:02
«Выбор свершится ещё до того, как назовут варианты». Некто.
Этим утром в гостиной вновь пахнет мириселью. Очередной глоток обжигающе горячего чая придаёт мне ещё немного энергии. Аккуратно грею неожиданно холодные ладони о тёплый фарфор, который сейчас кажется мне горячее огня. Подношу чашку к лицу, полной грудью вдыхаю мягкий, сладковатый аромат и медленно, блаженно выдыхаю. Устраиваюсь поудобнее в кресле, откидываюсь на спинку, поправляю плед и вновь погружаюсь в свои мысли, напрочь забывая о реальности. Душистое облако, приятно пахнущее мёдом, окружает меня со всех сторон и постепенно начинает впитываться в кресло, в одежду, в волосы, в кожу, обещая остаться там минимум на несколько часов. Как раз столько мне и нужно, чтобы подумать. Уютно угнездив тёплую чашку на животе, отвожу взгляд в сторону. На несколько минут моё тело замирает, лишь изредка позволяя себе вдохнуть, но потом потихонечку оживает: даже через несколько слоёв пледа от чая доходит животворящее тепло, не дающее мне окончательно потерять голову в размышлениях. От бесконечного сидения в одной и той же позе у меня немного затекают ноги, и я аккуратно подгибаю их под себя. Так-то лучше. Образовавшийся лишний кусок пледа подтягиваю вверх и потеплее укрываю колени. Неопределённо вздохнув, делаю ещё один небольшой глоток. Чай почти совсем остыл, да и его уже на донышке. С неохотой выпутываюсь из пледа, тянусь к столику, наощупь хватаюсь за ручку чайника и наливаю себе полную чашку. Откусив кусочек от небольшой булочки с корицей, возвращаюсь к своему изначальному положению — полной неподвижности. Ещё час, пожалуй, просижу. За окном только-только занимается рассвет. Одному Создателю известно, почему я вскочила в такую рань, но заснуть у меня больше уже не получилось: как только я закрывала глаза, они открывались вновь, не давая даже попытаться досмотреть то захватывающее сновидение. Именно поэтому было решено не мучить себя, встать и заодно, наконец, поразмышлять в тишине обо всём том, что давно уже меня беспокоит. Прокравшись по пустынным коридорам до кухни, я получила у сонной поварихи полный чайник кипятка и шутливо-категоричный приказ идти спать дальше. Лишь улыбнувшись в ответ на такие заявления, моя сосредоточенная тушка исчезла из кухни и бесшумно возвратилась в своё крыло, наслаждаясь полной тишиной и покоем. Целых три-четыре часа на свои мысли — это просто великолепно. Тав же ещё не скоро встанет. Как только подушка в кресле сминается от моего веса, чай переливается в чашку, а плед окутывает всё моё существо, я отпускаю сознание в свободное плавание. Клубок мыслей начинает постепенно разматываться, на ум приходят успешно забытые детали событий, разговоров. Факты собираются воедино, образуя понятную, ясную картину, констатируются очевидные вещи, которые ранее не были заметны под грузом эмоций. Вселенская прострация, вызванная временной потерей почвы под ногами, потихоньку начинает идти на спад. Воскрешаю в памяти всё то, что я так неожиданно осознала у родителей, и медленно проговариваю в памяти, постепенно принимая и сживаясь с каждым словом. Я изменилась, и, чтобы не сойти с ума, мне придётся подружиться с новой Кларк. Да, за этот месяц мой дом благополучно переместился на Восточный Предел, но это не значит, что я предала родину, родителей, брата. Мама, папа, Уэллс и даже Западный Предел по-прежнему горячо любимы мной, что совсем не мешает мне считать домом своё новое гнездо. Тем более Пределы безумно похожи между собой людьми, природой, практически всем. Как две половинки одного целого. Хотя почему «как»: раньше ведь Аронвейл и был единым государством, так что сходство неудивительно. Да, все мои первоначальные планы по службе у короля, мечты об иной жизни, не такой, как у других льет, растаяли в одночасье, но в итоге ведь всё сбылось, хоть и совсем не так, как я себе это представляла. На службе у Его Величества я состою, хоть и косвенно, замуж меня выдали не родители, а сам король, да ещё и специальным указом, да ещё и за парня с другого Предела — всё не как у остальных. Только вот радоваться этому почему-то совсем не хочется. Да, всё то, к чему я стремилась, теперь недоступно, либо безнадёжно устарело. Исследователем дальних уголков Предела мне теперь уже не стать, замужество серьезно связало мне руки. Оно накладывает на девушек вполне определённые условия: не покидать дом в одиночку дольше, чем на неделю, не улетать одним на расстояния, большие двух дней полёта, и вообще не участвовать во всяких небезопасных авантюрах. Налицо перспектива свихнуться от скуки и однообразия в своём сыром каменном замке, прямо посреди золотых кубков и украшений. Может именно поэтому льеты и рожают детей как можно скорее, чтобы хоть что-то вносило в их жизнь какой-никакой хаос. Ну там разбросанные игрушки, шум, беготня — всё интереснее заточения в четырех стенах. Но дети — определенно не мой случай, да и в целом никакой более-менее бурной деятельности король не одобрит. Ему необходимо моё постоянное присутствие на Восточном Пределе, что совсем уж не вяжется с исследованием Аронвейла. Да, мне уже совершенно очевидно, что от Блейка я никуда надолго не денусь до самой смерти, его или моей. Хотелось бы, конечно, его, но, учитывая все обстоятельства, с моей стороны желать парню смерти мерзко, низко и подло. Противно даже от одной мысли — такая чёрная неблагодарность за адекватное отношение неприемлема. Да, при всём при этом я ума не приложу, что будет дальше. Не деться-то не денусь, но хотелось бы чего-нибудь поконкретнее, такая неизвестность пугает меня хуже смерти. У меня нет возможности даже примерно предсказать грядущие события, в этом мне было отказано: ранее подобных браков не совершалось, мы с Блейком подопытные зверушки в руках короля. Есть всего один выход — жить настоящим, наугад, не возлагая на будущее никаких надежд, завтра все может измениться до неузнаваемости. Блейк может запросто погибнуть на следующей же Охоте, Октавию могут выдать замуж за приснопамятного слюнтяя с разваленным поместьем. Того самого, которого так усердно расхваливали тетушки. Его Величество, в свою очередь, может окончательно сойти с ума и переженить весь Восточный Предел со всем Западным. То-то будет потеха, когда в лавках исчезнут даже самые плохонькие яды, а население Аронвейла резко сократится за счёт ненавистных навязанных жен и мужей! Ну, допустим, я в ближайшее время не собираюсь отравлять Блейка, и он меня тоже. Предположим, что следующие двенадцать месяцев пройдут относительно спокойно: Беллами не разорвут хорры, Тав не выйдет замуж, а у короля не успеет съехать крыша. Казалось бы, что может быть лучше, Кларк? Разве ты не этого хотела? Не об этом ли ты так отчаянно просила Создателя? Об этом. Но тишины и покоя алкала та, прежняя Кларк. Слабая, неуверенная, насквозь пропитанная страхом. Едва способная сдерживать дрожь в коленках, чтобы родители ради неё не пошли на открытый конфликт с королём. Охваченная ужасом девчонка, так грубо поставленная перед самым важным выбором в её жизни, последствия которого невозможно предугадать. Кларк растерянная, отчаявшаяся, очутившаяся в одиночестве на чужой земле, ненавидевшая каждую травинку на Восточном Пределе, у которой даже здешний воздух вставал комом в горле. Кларк, всем сердцем желавшая забиться в угол до скончания веков. Но с тех пор многое изменилось. И это нельзя отрицать. Теперь мне стало совершенно очевидно, что в стоячей воде я долго не протяну, задохнувшись, как рыба в заросшем пруду. Как бы мне тогда не хотелось отделиться от остального мира и вечно оплакивать загубленную жизнь, назло королю не выходя из комнаты и с периодичностью раз в неделю посылая ему письма с описаниями невыносимых страданий, испытываемых здесь мной по его вине, сейчас такое невозможно. Это противоречит самой моей сути, всему моему существу. Из-за которого я, впрочем, и оказалась здесь, но сейчас речь идёт не о прихотях Его Величества. Раз уж я выбрала путь, отличный от путей других льет, нарушив при этом добрую половину сложившихся устоев, то после всего случившегося отступить от него — невероятная глупость. Во-первых, уже попросту поздно, черная полоска в эстах останется со мной навсегда: даже если содрать кожу на запястьях до мяса, узор появится вновь. Во-вторых, бессмысленно ставить на себе крест — этого никто не оценит, от моего затворничества ничего не изменится. В моей власти вопреки всему не загубить свою жизнь, а по возможности прожить её так, как хочу этого я. Осталось только понять, что именно мне хочется.***
Время завтрака уже наступило, а Тав всё ещё не видно и не слышно. Может, что-то случилось? Путь до её комнаты занимает у меня не больше двух минут. Остановившись перед входом в логово Октавии, перекладываю надкушенное яблоко в левую руку и негромко стучу. В ответ из обиталища подруги доносится жуткий грохот вперемешку с приглушёнными ругательствами. Слышится звук торопливых шагов, и дверь со скоростью света распахивается прямо перед моим носом. В проёме возникает совершенно безумная мордашка Октавии, явно готовившейся наподдать тому, кто нарушил её уединение. Не ожидая такой реакции на моё появление, машинально отпрыгиваю на шаг назад и на всякий случай произношу: — Тав, это я, Кларк. У тебя всё в порядке? Подруга что-то невнятно бормочет в качестве приветствия и нервно запихивает меня внутрь. Прохожу в центр комнаты, неловко оглядываюсь и замечаю несколько книг, неаккуратно валяющихся на полу. Разъярённая Октавия с треском захлопывает дверь, садится на корточки и принимается раздражённо собирать бумажные труды: видимо, когда она шла открывать дверь, задела по пути шаткий столик, вот те и упали. Внезапно плюет на это занятие, отшвыривает стопку в сторону, резко выпрямляется, что-то гневно бормоча, подлетает к окну и со скрипом его распахивает. Поток воздуха врывается в комнату, взметает вверх легкие шторы и несколько охлаждает пыл подруги. Не решаюсь даже словечко произнести: уж слишком неадекватно она выглядит. Резкие, дёрганые движения, тяжёлое дыхание, растрёпанные волосы, красное лицо, глаза горят жаждой убийства — давно я не видела её в таком настроении. Что случилось-то? Через пару секунд Тав всё-таки вспоминает о моём существовании, растерянно оборачивается и виновато предлагает: — Кларк, что же ты стоишь? Садись скорей, вон кресло свободное. Безропотно сажусь на указанное место, не переставая пристально наблюдать за подругой. Та выгребает из соседнего кресла внушительную гору одежды, точным броском кидает её на кровать и нервно плюхается сама. Взгляд мечется из стороны в сторону, пальцы активно теребят прядку волос, туфли ритмично постукивают по полу. Тревожно жду, пока она сама начнёт разговор и всё-таки расскажет, что случилось, иначе из неё правду и клещами не вытянешь. Настроение у подруги сейчас меняется каждую секунду, лучше пока не лезть. Пока я выжидаю, буря внутри Тав лишь набирает обороты. Решив, наконец, перестать дергать себя за волосы, подруга мгновенно переключается на подлокотники кресла и намертво вцепляется уже в них. Костяшки её рук белеют от неимоверного напряжения, но Октавия, полностью погружённая в мысли, даже и не собирается ослаблять хватку. Через четыре секунды она не выдерживает, выпрямляется в кресле и гневно восклицает: — Кларк, я так больше не могу! Сыта по горло, хватит! Непонимающе кошусь на подругу, но не произношу ни слова: вопросы потом, сейчас надо её выслушать. Атмосфера в комнате и так накалена до предела: если не воздержаться от расспросов и не переждать, в скором времени здесь произойдёт взрыв. Мало не покажется всем: мне, мебели, комнате, наверное, даже слугам на верхних этажах. Немного неприятно, когда под твоими ногами начинает плавиться каменный пол, от этого можно даже ощутить некоторый дискомфорт. Вздрагиваю от очередного размашистого всплеска руками. Состояние Тав продолжает оставаться не слишком адекватным, и я начинаю заметно беспокоиться за неё. От следующего вопля дребезжат стёкла в рамах: — Это же надо так нагло и бесцеремонно вторгаться в мою жизнь! Никакого уважения! Ни-ка-ко-го! Округляю глаза от удивления и внутренне напрягаюсь: это она не про меня часом? Маловероятно, но всё равно как-то не по себе. Решаю всё-таки дослушать тираду до конца прежде, чем делать выводы. Фонтан эмоций, судя по поведению подруги, начинает спадать, в последний яростный посыл та заключает всю гамму испытываемых ей эмоций: — Мне уже просто злости на них не хватает! Ненавижу, ненавижу, ненавижу! Прокричав-провыв последнее слово, Октавия бессильно откидывается на спинку кресла, и я испытываю одновременно чувство тревоги и облегчения: хорошо, что она, наконец, выговорилась. Очевидно, что я не имею ничего общего с объектом ярости, но тогда кто? Кто или что довело Тав до состояния белого каления? Мягко интересуюсь: — Тав, а что, собственно, произошло? Почему ты такая взвинченная? Хриплый, тяжёлый вздох. В голосе чувствуется неимоверная обида, гнев и разочарование вместе взятые. — Вот, полюбуйся, сразу всё поймёшь. Подруга вскакивает, хватает со столика какой-то клочок бумаги, с кипящей ненавистью и одновременно болью бросает передо мной и возвращается обратно в кресло. С подозрением кошусь на неприглядный серый комок. — Что это? Бесцветный, усталый ответ. — Весточка. От любимой тётушки. Сегодня утром пришла, как раз перед завтраком. Откладываю надкушенное яблоко в сторону, осторожно расправляю изрядно помятое письмо и вчитываюсь в текст. Блёклые чернила и чересчур косой, старческий почерк вызывает у меня трудности с пониманием, но самое главное написано вполне читабельно. Октавия Блейк, Только ради твоей почтенной матери я готова простить возмутительную невоспитанность, проявленную тобой в последнем нашем разговоре, и всё же посодействовать твоему скорейшему замужеству. Я уже говорила, что… От одной этой фразы уже хочется утопиться, а в письме ещё несколько страниц. Полчернильницы бессмысленных, жестоких нравоучений. Хвала Создателю, что родители оградили меня от таких родственников, хоть и ценой полного разрыва отношений с ними. Врагу не пожелаешь иметь тетушку, считающую себя эталоном ума, адекватности и правоты. Кто, кто дал им и им подобным право вести себя, как будто им известно всё на свете, кто внушил им, что немаленький возраст равносилен абсолютной мудрости? Три нуля в количестве прожитых лет ещё никого не сделали умнее, чем есть на самом деле. Бросаю поверх письма понимающий взгляд в сторону неподвижной Октавии: всех слов на свете не хватит, чтобы выразить, как я с ней солидарна, насколько я понимаю её и жалею. Пропускаю изрядный кусок нотаций, игнорирую поток назойливых наставлений и перехожу к самому главному, к сути этого пафосного послания. …сообщить тебе радостную новость. Ровно через три недели нас почтит своим визитом лэй Олсег со своими родителями, он, хвала Создателю, всё еще не нашёл себе невесту. Надеюсь, ты образумилась, и не упустишь такой шанс, ведь тебе уже… Не поверив своим глазам, ещё раз перечитываю последнюю строчку. Нет, всё верно. Тетушка уже всё решила: она не откажется от такой шикарной игрушки, как Октавия, ни за какие коврижки. Просто слов нет. Молча поднимаю глаза на притихшую Тав и одними губами спрашиваю: — Это… тот, с которым тебя…? Мрачный до невозможности кивок. Ощущаю, как внутри Октавии поднимается новая волна гнева, сильнее прежней. Подруга не выдерживает такого внутреннего напора, вскакивает и вновь начинает судорожно метаться по комнате. Легкая истерика придаёт силы её голосу. — Какое унижение! Даже здесь, даже здесь меня не могут оставить в покое эти надутые гусыни, они каждым своим словом втаптывают меня в грязь снова и снова, раз за разом! Кларк, скажи мне: неужели я настолько страшная и мерзкая, что кроме этого лэя… Олсега… нет, этой слюнявой тряпки на меня никто не покусится? Неужели всё действительно так плохо?! А, я смотрю, тетушкины старания приносят свои плоды: у Тав медленно, но верно, начинает понижаться самооценка. Если так будет продолжаться и дальше, подругу просто-напросто загнобят, уверят в её полной никчёмности, убьют в ней волю и превратят в подавленное, на всё согласное нечто. Потом выдадут замуж за какого-нибудь властного, пустого тиранишку, похоронят в мрачном, темном склепе, гордо именуемом «древним поместьем», и забудут о ней навсегда: ведь задание «срочно выдать замуж» будет уже выполнено. Только через мой труп. Я не дам Тав в обиду. Никогда. Пусть эти старые вороны хоть повесятся, но, пока это будет в моих силах, они её не получат. Действовать нужно немедленно, но осторожно: резкие, категоричные высказывания могут сейчас только навредить, нужна лишь уверенность. Меня захлестывает волна мрачной решимости. Твердо мотаю головой. — Тав, с тобой всё в порядке. Всё то, что так старательно тебе внушают, — чистой воды клевета, даже и не думай воспринимать это на свой счёт. Услышала меня? Это всё наглая ложь, поклёп чистой воды, Тав! Матронам делать нечего в своих каменных скворечниках, вот они всеми силами и пытаются влезть в твою жизнь. Не давай им навязывать тебе всякую чушь! Растерянный вопрос. — Но зачем, зачем им всё это? За что им так меня ненавидеть? За то, что я в детстве с плачем убегала от объятий тётушки, прижималась к маминой юбке и отказывалась отпускать? Горько улыбаюсь. Если бы всё было так просто. — Они тебе завидуют, Тав. Жестоко завидуют. В своё время их родители поступили с ними, как с вещами, выдали за кого-попало, лишь бы побогаче, и обрекли на несчастье. А ты молодая, довольная жизнью, счастливая, свободная. Обида на свою загубленную жизнь заставляет тётушек отыгрываться на других, чтобы они тоже испытали эту боль. Матроны не осознают своего садизма, для них такое насилие — семейная традиция, так что их можно только пожалеть. Им все эти интриги и сватовство, как воздух, вот они и достают всё живое в радиусе семи колен их семейного древа. Тав взвывает от избытка эмоций: — Ну почему именно мне надо портить жизнь? Неужели они уже обработали всех своих сыновей и дочерей, детей родственников и знакомых, и теперь настала моя очередь? Неопределённо пожимаю плечами. — Ты просто находишься ближе всех, вот за тебя и взялись. Все адекватные отпрыски уже давно вне зоны досягаемости своих сдвинутых матерей. Сомневаюсь, что тебя так просто оставят в покое, даже если ты вполне чётко дашь понять матронам, чтобы не лезли в твою жизнь: след они уже взяли. Тут нужно действовать по-другому. Октавия бросает на меня вопросительный взгляд. — Как? Ничего другого, кроме как пойти и нахамить тетушкам так, чтобы у них уши в трубочку свернулись, мне в голову не приходит. Задумчиво вздыхаю. Несколько секунд напряжённо думаю и лишь затем неуверенно протягиваю: — Есть у меня одна идейка… Помнишь... я пообещала полететь с тобой в следующий раз, когда ты соберешься навестить родителей? Внимательный кивок. Осторожно продолжаю: — И мы сошлись на том, что возьмём с собой Беллами, тот даже был не против, верно? Ещё один кивок. Выпаливаю мысль разом, чтобы не испугаться посередине: — Так вот, мы втроём полетим на эти «смотрины». Я на весь вечер стану твоей тенью, чтобы своей Западной тушкой ограждать от давления со стороны тётушек, а Беллами защитит тебя от самых назойливых, если понадобится. Знаю, это рискованно... но... как тебе такой план? Едва появившаяся улыбка Октавии резко сникает. — А вдруг они успешно промыли мозги родителям, и те уже всё решили? Тогда всё это бессмысленно. Беспокойно хмурюсь и погружаюсь в раздумья на пару секунд. Наконец отвечаю: — Любая свадьба проводится с ведома короля. Насколько я знаю, Его Величество считает себя в долгу передо мной и Блейком, и это дает свои плюсы. Если мы попросим его оградить тебя от чересчур властных родственников, то, думаю, что он нам поможет. Хочется верить. Очень хочется. Лицо Тав заметно проясняется, и она радостно улыбается мне в ответ. Вскакивает с кресла, побегает ко мне, крепко-крепко обнимает и шепчет на ушко: — Мне очень нравится этот план. Кларк, ты меня просто спасаешь, по-другому и не скажешь. Что бы я без тебя делала? Ласково улыбаюсь и прижимаю к себе подругу ещё крепче. — То же, что и сейчас. Беллами бы и один справился, он же за тебя горой. Тихий смешок. — Но с тобой мне будет гораздо спокойнее. Ты как большой, тёплый огонь: с тобой не страшно даже самой тёмной ночью. Внутри меня сжимается нечто, отвечающее за счастье. Спасибо, Тав.***
Маленький камушек беззвучно срывается в бездну из-под моей ступни. Сажусь на самый край выступа и привычно обозреваю окрестности. Восточный Предел сегодня дышит несвойственной ему таинственностью. Большие, рваные облака быстро плывут на север, то и дело заслоняя холодное, яркое солнце на пару секунд. Лучи света беспорядочно бегают по горным вершинам, вырывая из серости отдельные кусочки скал, неожиданно пропадают и тут же появляются вновь, но уже в другом месте. В воздухе чувствуется какая-то неопределённость, недосказанность: словно природа ещё не решила, какая погода ей сейчас по душе. Противоречивые порывы ветра заставляют трепетать травы на пологих склонах, тревожат листву на далёких деревьях, волнуют поверхность и без того бурной горной речки. Воздушные массы растерянно мотаются туда-сюда, увлекая за собой всё живое, не способное сопротивляться. На краю утёса ветер особенно силён. Уже около получаса он старательно пытается сдуть меня в пропасть, но, к счастью, пока не достиг своей цели. Всё, что ему остаётся, — лишь бесцеремонно трепать мои и без того всклокоченные волосы. Тщетно стараясь хоть как-то исправить ситуацию, завожу несколько особенно мешающихся прядок за ухо, но они тут же выбиваются вновь. — Даже не припомню, когда последний раз было так ветрено. Разве только пять, может быть шесть лет назад, в первую неделю лета, когда осень решила нагрянуть на четыре месяца раньше срока. Рядом сидящий Мёрфи поверхностно вздыхает и меняет позу на более удобную. — Создаётся ощущение, что вокруг происходит что-то масштабное, грандиозное, но невидимое человеческому глазу. Такая погода настолько редка, что даже примет на неё не нашлось. Задумчиво прикусываю кончик карандаша. А ведь Джон в чём-то прав. Такое чувство, будто два ветра сошлись в яростной схватке не на жизнь, а на смерть, тесня противника с переменным успехом. Их противоречивые порывы так и норовят вырвать у меня листок, на который я как раз и пытаюсь запечатлеть их невидимую битву. Потягиваю колени чуть поближе к груди и крепче прижимаю альбом руками, чтобы было удобнее рисовать. Отстранённо отвечаю: — У нас на Западном Пределе такое называют «ветер перемен». Такое случается, когда чья-то неупокоенная душа застревает между небом и землёй, не решаясь сделать выбор в пользу чего-то одного. Вот ей и остаётся носиться туда-сюда в потоках ветра, пока та не наберется смелости принять конец своей земной жизни и начать новую, в чертогах Создателя. Еле заметная усмешка. — Почему же такие боятся уходить? Говорят, там лучше, чем здесь. Чиркаю карандашом в уголке листа. — Им страшно бросать земную жизнь. Они думают, что живут, пока хоть одна ниточка связывает их с землёй, пока не осознают, что здесь их путь окончен. После этого души меняются и находят в себе силы уйти, оторваться от мира. Осторожный, грустный вопрос. — А что происходит с душами, которые так и не решились принять свою смерть? Пожимаю плечами. — Растворяются в ветре, наверное. Не зря многим кажется, что они слышат его голос: это те самые души, избравшие вечные скитания по земле, поют живым обо всём на свете. Жаль только, не дано нам воспринять их песни. Повисает непродолжительное молчание. Через пару секунд Джон нарушает повисшую тишину: — Если бы люди могли бы свободно общаться со своими предками, мир был бы совершенно другим. Человечество бы реже повторяло ошибки предыдущих поколений, имея возможность в любой момент спросить у них совета, увидеть ситуацию с разных сторон, провести аналогии с прошлым в конце-концов. Сама жизнь была бы другой, более спокойной, известной на столетия вперёд. Добавляю ещё пару штрихов, чётче обозначая тень от облаков на склоне горы. — А так ли хорош был бы этот мир, лэй? Человеку свойственен хаос, без него он увядает, как цветок в жару. Если жизнь можно предсказать на тысячу лет вперёд, то теряется самое главное — её смысл. Зачем вообще жить, если будущее известно с точностью до мельчайших деталей? Тёплая усмешка. — Ну, уж не до мельчайших, льета. Элемент неопределённости никуда не денется, ведь люди останутся людьми, а не превратятся в каменные валуны. Повседневная жизнь, да та же самая погода не подчиняется прогнозам, предвидеть можно будет лишь самые важные события. Кончик карандаша замирает над бумагой. — А разве не в неизвестности грядущего скрывается вкус к жизни? Человек желает решать свою судьбу в больших масштабах, чем выбор блюд на завтрашний обед. Если ему останется лишь это, то жизнь быстро станет пресной, ибо влияние человечества в целом сузится до совершенно незначительного. Именно так и влияют на мир неживые предметы, то есть никак. Как долго после этого человечество будет сохранять признаки «живости» и хоть чем-нибудь отличаться от пресловутых каменных глыб? Неопределённый вздох. — Пока не перестанет двигаться, дышать, мыслить, наверное. В общем, вы правы, но в пользу знания будущего есть один неоспоримый плюс: разве подобный контроль извне не смог бы предотвратить Древнюю войну, войны, которые случатся потом? Качаю головой. — Мы не можем говорить наверняка, спасло бы это положение. Люди в те времена не отличались особой рассудительностью, а вот жестокостью — да. Вряд ли они стали бы слушать то, что говорили бы им предки. Джон не находит, что мне ответить. Вместе молча смотрим вдаль и ощущаем дыхание ветра на лице. Внезапно мне приходит в голову странная мысль: а не напоминает ли сейчас моя душа те самые души, которые потерялись в ветре, так и не найдя дорогу к лучшей жизни? Откладываю карандаш в сторону, вырываю лист с рисунком из альбома и внимательно рассматриваю его до мельчайших деталей. Восточный Предел получился у меня растерянным, как природа после бури, неопределенным, противоречивым до крайности. Светлые пятна лучей света мешаются с тенью, тёмно-серой, как библиотечная пыль, неприступные горы сопротивляются ветру, как могут, но он всё равно затачивает острые пики по своему вкусу, просто очень медленно. Время неумолимо меняет мир, и нельзя с уверенностью сказать, в какую именно сторону: хорошую или плохую — просто меняет, и всё, но иногда даже оно берёт паузу, чтобы решить, какой путь из бесконечного количества вариантов выбрать на этот раз. Неожиданно порыв ветра вырывает у меня из рук рисунок. Не успеваю даже ахнуть, как её мгновенно уносит на две сотни ярдов севернее. Отрешённо наблюдаю, как уменьшившаяся до размеров точки бумажка выписывает в воздухе какие-то невообразимые пируэты, явно не собираясь возвращаться назад. Глядя на неё, чувствую, как внутри меня происходит нечто непоправимое, лавинообразное. Моя душа совершает переворот, и я широко распахиваю глаза от сошедшего на меня прозрения. Как, как можно было не понять этого раньше? Какой же я была дурой, просто слов нет. Разгадка лежала у меня перед носом, активно махала ручкой и кричала, как только могла, но всё равно оставалась незамеченной. Я всё-таки поняла, чего хочу больше всего на свете. Нашла новую цель. Именно этого мне так сильно не хватало. Переворот сознания длился не более двух ударов сердца, но за это время меня словно вывернули наизнанку, заменили содержимое и привели в прежний вид. Чувствовалось, по крайней мере, именно так. Ничего не заметивший Мёрфи грустно вздыхает. — Жаль ваш рисунок, льета. В этот раз он вышел у вас особенно красивым. Наполняю легкие ветром до отказа. Новое сознание отказывается стыковаться с реальностью, перед глазами плывёт, невысказанное жжёт мне язык горячее огня. Наконец-то я смогла потушить бурю, разрушавшую меня изнутри с того самого злополучного бала, разобравшись с её источником — непринятием, игнорированием своих желаний. С трудом выдавливаю: — Ничего, лэй, в следующий раз нарисую ещё один. Кстати, можно мне у вас кое-что спросить? Джон мгновенно серьёзнеет. Концентрирует своё внимание на мне и весь обращается в слух. — Конечно, льета. Я вас внимательно слушаю. Тут же, поспешно, пока в дело не вступили разум и здравый смысл, выпаливаю: — Я очень хочу пройти обучение на Охотника. До боли в мышцах, до полного умопомрачения, до спазмов в горле, до пота на ладонях, до дрожи в коленках. Новое, едва высказанное желание разрывает меня изнутри от физической необходимости немедленно приступить к его исполнению. Ощущаю, как у меня вновь загораются глаза, как меня снова заполняют жгучие, яркие эмоции: словно мой организм поправился после долгой, тяжёлой болезни, серого плена. Мерфи шокирует моё признание. Его хватает лишь на одно слово, зато произнесенное с непередаваемой интонацией — смесью изумления, неверия, скептицизма, восхищения, и «да она сумасшедшая!». — Что?! Да, не надо было так сразу вываливать. Терпеливо повторяю ещё раз: — Я бы очень хотела пройти курс тренировок, который проходят Охотники. Не для того, чтобы хорр убивать, а просто так. Для себя. Джон жадно глотает воздух, как выброшенная на берег рыба, но так пока и не решается ответить. С жаркой надеждой добавляю: — Может, вы знаете или хотя бы предполагаете, как такое можно устроить? Молчание затягивается на шесть-семь секунд, потом Джон берет себя в руки: срабатывает многолетняя привычка. Сбивчиво, сумбурно, но всё же отвечает: — Н-н-ну, да, вообще-то есть один способ… Но… льета… зачем? Я ни разу… не было… так не… З-зачем вам это? А я сама не знаю, зачем. Единственное, что могу сказать с точностью, — мне без этого теперь не жить. Это чувство ни с чем не спутать, оно мне слишком хорошо известно: именно с него начался мой путь к небу. Аж зубы сводило, хотелось учиться сутками, только бы хоть немного приблизить долгожданный полёт. Интуиция в таких вещах меня ещё ни разу не подводила, нужно — значит действительно нужно. Пожимаю плечами и с абсолютным счастьем в глазах и голосе заявляю: — Хочется. Безумно просто. Я давно знала, что мне это нужно, просто боялась признаться самой себе. Судорожный вздох и неожиданный ответ. — Знаете, льета…это прозвучит странно...ума не приложу, почему, но я вам верю. Округляю глаза от удивления: да быть такого не может. Я была готова ко всему: насмешкам, заявлениям о моём психическом нездоровье — но только не к этому. Не к адекватному восприятию, не к теплоте во взгляде. — Да, я верю, что вам это нужно. Я понял, что хочу стать Охотником, случайно, во время обычного воскресного завтрака, ради интереса слетал с отцом на базу, понял, что это моё, и с тех пор ни разу не пожалел о своём решении. Иногда стоит пойти на поводу у таких желаний. Заторможенно киваю, всё ещё не веря своей удаче. Джон тратит две секунды на раздумья и совсем уже спокойным, деловым тоном добавляет: — На базу вас, льета, к сожалению, провести не получится, но я могу потренировать вас лично. Вы согласны? Сердце ухает куда-то вниз от этого невозможного, нелогичного счастья. Твёрдо, без колебаний отвечаю: — Да, лэй, безусловно. Спасибо вам за… за... Поверить не могу: меня поняли. Не покрутили пальцем у виска, не пожалели, не посоветовали больше спать, гулять или пить настойку сонного корня, нет. Поняли, серьезно восприняли и согласились помочь. Просто немыслимо, невозможно. Пока я захлебываюсь от наплыва эмоций и не могу выдавить ни слова больше, Джон широко, радостно улыбается и заканчивает фразу за меня. — Пока ещё не за что, льета. Ну, что, завтра, в это же время? Еле сдерживаюсь, чтобы не завизжать от обилия эмоций. Кровь, шумящая в висках, заглушает мне мои же слова. — Да, лэй. — Тогда до завтра, льета. — До завтра... Когда медно-рыжий дракон теряется среди горных вершин, я, наконец, осознаю всю судьбоносность момента. Моя жизнь сделала новый, непонятный поворот, за которым может скрываться всё, что угодно. Встаю на утесе в полный рост и радостно улыбаюсь, как ребёнок. Когда очередной порыв старается сбросить меня с обрыва, я неожиданно уступаю ему и шагаю вниз, в бездну. Всей грудью вдыхая ветер перемен.
