Influence

«Иногда невозможное бежит рука об руку с обыденным». Некто.

Мои тёплые пальцы действуют как никогда уверенно. Полностью послушные, они слепо повинуются воле своей хозяйки, выполняя указания мгновенно и до мельчайших деталей. Холодный металл ножниц пьёт из рук тепло, оставляет на коже красные следы там, где его сжимают особенно крепко, постоянно пытается выскользнуть, дрогнуть, испортить всё, ранее сделанное. Тогда побелевшие от напряжения пальцы лишь сильнее вцепляются в гладкие колечки, перехватывают инициативу и отточенным движением смыкают ножницы в нужном месте локона. Аккуратно, чётко, как всегда. Острые, как бритва, лезвия монотонно сходятся и расходятся, каждый раз издавая характерный, тихий щелчок. Очередная золотая прядка мягко приземляется на гладкую, светло-ореховую поверхность дамского столика и тут же утрачивает всё своё и без того нехитрое значение. Лёгкое, поверхностное дыхание планомерно оседает на поверхности зеркала матовым облачком тумана, исчезающим уже через доли секунды. Блестящий, потемневший от времени гребень, ведомый моей твёрдой, спокойной рукой, машинально проходится по укоротившемуся локону и тут же, без задержек, переходит к соседнему, пока ещё целому. Пока ещё. Вздох, быстрый взгляд в зеркало, и круг замыкается: всё повторяется заново. Щелчок, бесшумное падение, шелест волос о лаковые деревянные зубья. Руки словно двигаются отдельно от меня, плавно, чётко, как во сне. Спонтанность происходящего создаёт ощущение совершенно другой, ненастоящей реальности. Девушка в зеркале кажется одновременно сосредоточенной и рассеянной, по уши погруженной в собственные мысли и непривычно серьёзной, совершенно незнакомой и, в то же время, до боли родной. Растущая горстка золотых прядей на столике не вызывает у меня никаких негативных эмоций. Наоборот, меня это веселит. Да-да, это кажется мне забавным. Вся эта затея со стрижкой — что-то вроде глотка свежего воздуха для едва проснувшегося организма, верно? Ещё ощущения такие странные: будто вышла из душного помещения на улицу, и от избытка кислорода основательно помутилось в голове. Будто всё это сейчас не со мной происходит, а с кем-то другим: с какой-то другой девушкой, лишь по случайности похожей на меня абсолютно всем, в другой реальности и в другое время. Но всё же это я сейчас сижу перед зеркалом и щелкаю ножницами так, словно от этого зависит моя жизнь. Сегодняшняя встреча с Мёрфи перевернула всё, что у меня только было, с ног на голову. Звучит пафосно, неискренне, но вполне отражает сложившуюся ситуацию. Правда, и переворачивать-то было особенно нечего: то немногое, что едва успело сформироваться за жалкие несколько дней, не слишком радовало мир своей законченностью. Ещё совсем зеленые мыслишки, мягкое, неотвердевшее мировоззрение, свежеобдуманные принципы — ну, что ещё я могла предложить себе для внутренней перестановки? Это как вспахать поле, засеять, тут же снова вспахать, результатов практически не будет. Но всё же кое-что изменилось, глупо это отрицать. Я чувствую себя живой. Лёд, сковывавший меня до поры до времени, тронулся, уступая место бурному потоку, возвращая мне интерес к жизни. Вкус лёгкого безумия, безрассудства на губах заставил мои глаза вновь загореться, а кровь — воспламениться, зайтись синим пламенем. Неожиданное осознание своей новой цели и последующее согласие Джона помочь привело меня в неоднозначное состояние, которое не объяснить одним словом. Горючая смесь нетерпения, готовности немедленно приступить к делу и яркого разочарования, что до завтра ещё столько времени, не дала мне по прибытию домой и пяти минут на месте усидеть. Аж руки зачесались, как сильно захотелось изменить что-нибудь вокруг себя, хоть чуть-чуть, хоть капельку, но уже сегодня. А лучше прямо сейчас. Делаю несколько кругов по комнате, бесцельно скольжу взглядом по окружающим предметам, не задерживаясь ни на чём в частности. Остановившись в центре комнаты, бросаю растерянный взгляд в окно: неужели нет совсем ничего, что можно было бы сейчас починить, исправить, сотворить, с чем бы можно было повозиться всласть? Полупечально оглядываюсь по сторонам, задумчиво провожу рукой по затылку, пропускаю через пальцы выбившуюся прядку и внезапно замираю на месте, поражённая очевидностью своей догадки. По-детски ошеломлённо смотрю на свою ладонь, как будто увидела её в первый раз в жизни, и тихонько охаю. Точно! А я и забыла совсем, как-то всё не до этого было. Неприлично сильно радуюсь даже такому пустяковому желанию: всё равно ничего важнее не нашлось, можно и этим заняться. Неиспользованная энергия мгновенно выплескивается в кровь, удесятеряя мои силы и как следует пришпоривая. Радостно дрожа от предвкушения, опрометью бросаюсь искать что-нибудь, хоть отдалённо напоминающее ножницы: не отрезать же себе волосы ножом, в самом деле. Отросшая до копчика непослушная копна уже давно нервировала и злила меня своей способностью причинять неудобства даже в виде косы. Та постоянно за что-то цеплялась, обвивала шею во сне, даже душила немного — неприятно просыпаться от того, что не можешь нормально дышать. Я уже порывалась постричься хотя бы до середины спины, но всякий раз мама меня останавливала: вроде как неприлично девушке иметь короткие волосы и, тем более, тяготиться длинными, если уже выросли. Да и всё эти рассказы про то, что вся женская сила заключена в волосах, она считала правдой. Такая логика меня не устраивала, преданиям старых перечниц я не верила, но пойти наперекор всё же не решилась: не хотелось расстраивать маму. Потом уже стало совсем не до этого, появились проблемы совершенно иного масштаба, и всё это отошло на второй план. И вот сейчас настало время, когда руки, наконец, дошли. Разворошив шкатулку с рукоделием, нахожу там маленькие, но острые ножницы. То, что нужно. С победным возгласом кидаюсь к зеркалу, сметаю всё с поверхности дамского столика, подцепляю стоящую рядом небольшую табуретку и успешно на неё приземляюсь. Недовольно цокнув языком, вскакиваю, добываю из кучки вещей на кровати гребень и занимаю исходную позицию. Вроде всё готово. Руки только немного дрожат, это не слишком хорошо для стрижки: неровно получится. Ну да ладно, сейчас чуть-чуть успокоюсь, и всё будет в порядке. Начинаю медленно распускать косу, мурлыкая себе под нос незатейливую мелодию: это поможет мне войти в «транс» и сосредоточиться на деле, всегда помогало. Переливчатая мелодия уплывает в коридор, грозя быть услышанной слугами, но это уже не имеет значения: я пою слишком тихо, чтобы можно было разобрать, о чём именно. Губы беззвучно, рвано вторят голосу, неслышно пропевают уже ставшие родными слова, старой, как мир, пропитанной ветром баллады о славном воине Ясмерре, отправившемся искать счастья в далёких землях. Холодные пальцы потихоньку начинают теплеть.

***

Процесс завершается, когда на улице уже опускаются сумерки. Последний щелчок ножниц — и последняя прядка бесшумно падает на поверхность столика. Перед глазами плывет от напряжения, с которым я так долго всматривалась в холодное зазеркалье, несколько раз моргаю, чтобы вернуть остроту зрения. Аккуратно выпрямляюсь, осторожно разминаю затекшую шею и бросаю на себя придирчивый взгляд: вроде получилось неплохо. Ещё раз тщательно расчёсываюсь и делаю завершающие штрихи ножницами, чтобы линия была более-менее ровной, ну и чтобы не слишком бросалось в глаза моё самоуправство: обычно стрижку всё же доверяют слугам, как минимум, лучшим парикмахерам ближайшего города, как максимум. Как-то теперь даже непривычно причёсываться: на середине спины гребень словно срывается в пропасть. Ловлю себя на мысли о том, что сумасбродные предания о силе в женских волосах могли оказаться правдой: кончики волос ощутимо ноют, как будто по живому прошлась. Или мне всё это только кажется? Возможно, доля истины в этих сказках есть, но всё же особого урона мне стрижка не нанесла, иначе бы это чувствовалось на другом уровне. Тем более, волосы скоро опять отрастут, а я пока похожу так, как мне удобно. Думаю, эти полтора часа того стоили. Неуклюже встаю с табуретки, с неожиданным приливом энергии делаю оборот вокруг своей оси и вдруг по-детски весело, звонко хихикаю. Копна волос по инерции закрывает мне лицо, волосы попадают в рот, и я тут же начинаю от них отплевываться. Кое-как открыв себе обзор, почти наощупь ищу свой старенький шнурок на кровати, нахожу и закусываю его зубами, чтобы не потерялся. Двумя руками быстро плету себе косу, одной рукой аккуратно обматываю её хвостик шнурком и с каким-то радостным облегчением тяну за концы в разные стороны. Слышится треск разрываемых пополам ниток. Истёршийся за годы пользования шнурок лопается от моего чрезмерного энтузиазма. Коса мгновенно освобождается, тяжело плюхается на спину и потихоньку начинает расплетаться. С сожалением смотрю на посеревшие от времени нитки в своих ладонях и тихонько вздыхаю: а ведь это был мамин подарок, та самая ференга, которую мне подарили по случаю получения эст. Она служила мне верой и правдой столько лет, жаль, что её время уже истекло. Даже починить её уже не получится, слишком ветхие нитки. Зато можно сделать новую. Ференга. Старый, добрый, деревенский оберег, призванный защитить человека от злых духов, всякой нечисти и недобрых взглядов. По словам родителей, сначала она служила успокоением для суеверных старушек, но потом стала частью жизни всех крестьян, от мала до велика. Можно только догадываться, каким образом традиция носить ференги так легко перекочевала из хлипких избушек в каменные замки, но она успешно прижилась и там. Со временем их начали носить практически все, поговаривают, что даже у короля есть одна, на руке, которую он неизменно прячет в широком рукаве. Стесняется, наверное, своей веры в такие мелочи. Первую ференгу ребенок получает при рождении: лишь несколько разноцветных ниток, заботливо сплетённых матерью в некое подобие шнурка и завязанных на запястье младенца. За кажущейся простотой стоит целый ритуал: на каждое движение нити, на каждый узелок следует сказать что-то хорошее, попросить Создателя уберечь дитя от бед и болезней. Считается хорошим знаком, когда подросший ребенок теряет ференгу вне дома и больше не находит, говорят, что духи приняли жертву. Ритуал повторяется заново, мама плетёт ещё один шнурок, и так далее, до бесконечности. Где-то в возрасте десяти-двенадцати лет девочки начинают подвязывать ференгой волосы, и каждая следующая создается чуть длиннее прежней, для удобства. Эту ференгу я получила, когда мне было пятнадцать. Старая порвалась через пару дней после пробуждения дракона, и мама спешно сделала мне новую, посчитав это хорошим знаком. Вообще-то, в подарок на свадьбу я должна была получить ещё одну, про запас, но тогда всем было явно не до этого, и этот незаметный ритуал обошёл меня стороной. А сейчас…не то чтобы я верю во все эти доморощенные обряды и наговоры, но всё же без ференги чувствую себя как-то неуютно. Подсознание требует уступить и сделать что-нибудь, чтобы вернуть всё на свои места. Мамы рядом нет и не будет, придётся выкручиваться самостоятельно. Так, где тут у меня нитки лежат? Перестав, наконец, сверлить взглядом свои ладони с остатками безвременно почившей ференги, трогаюсь с места и со вздохом начинаю перерывать комнату в поисках пресловутой шкатулки с рукоделием. Аккуратно выуживаю её, полураскрытую, из-под кровати и с наслаждением выпрямляюсь в полный рост. Зажигаю дополнительную свечу, ставлю её на дамский столик и склоняюсь над шкатулкой, осторожно перебирая тонкие моточки и стараясь не уколоться коварной булавкой. Моё внимание привлекает бурая шерстяная нить, достаточно прочная и крепкая, чтобы стать основой будущей ференги, тут же откладываю её в сторонку, а то потеряю ненароком. Через несколько секунд к ней присоединяется и моток тёмно-алой нити, надо же разбавить однообразие бурого. Достаю ещё пару булавок и откладываю шкатулку в сторону: ножницы уже лежат на столе, а больше мне от неё ничего и не нужно. Я кое-что забыла. Возвращаюсь к остаткам прежней ференги, подумав, осторожно вытягиваю из неё более-менее целую нитку и откладываю в сторонку, к уже приготовленным моткам. Ничего, что она выцвела от времени, её присутствие важно лишь символически, видно ничего не будет: не самой же, в самом деле, сидеть, плести и просить себе у Создателя невесть чего. А так получится, будто я лишь немного обновила старый шнурок, и все мамины заговоры сохранились, пусть и не в полном размере. Хитро, верно? Чего только не сделаешь, чтобы успокоить собственное подсознание, на какие только уловки не пойдёшь. Старательно отмерив нужную длину, отрезаю от одного мотка пять длинных бурых ниток и одну красную от второго: серая как раз будет седьмой, дополнительной. Соединяю их концом к концу, трачу несколько секунд, чтобы завязать крепкий, прочный узелок, и аккуратно протыкаю его булавкой точно посередине. Глубоко вдыхаю и с внутренним трепетом делаю первый узелок. В этот самый момент мой живот издаёт недвусмысленный стон: ведь я благополучно забыла поужинать. Не то чтобы очень хочется есть, но выпить чего-нибудь горяченького я бы точно не отказалась, да и ухватить кусочек сладкого не помешало бы. Только вот уже поздно для ужина: Октавия, скорее всего, уже часа два как дрыхнет. Наверняка и все слуги уже разбрелись кто куда. Но ведь проверить не помешает? Убедившись в том, что вид у меня более-менее приличный, подхватываю будущую ференгу и тихонько выбираюсь из Западного крыла. Тщательно прислушиваюсь, стараясь уловить хоть какой-нибудь признак жизни в замке. Никого, совсем никого, даже звука постороннего не слышно. Крадусь по пустынным коридорам до кухни и обнаруживаю её тёмной и пустой. Куда все подевались-то? Сейчас поздно, конечно, но не так чтобы уж совсем. Выпускаю полторы дюжины огненных шариков, чтобы хоть что-то разглядеть во мраке: раз уж пришла, стоит осмотреться получше. Может и поесть найдётся в одной из кастрюль? Шарики равномерно распределяются по кухне, но легче от этого не становится: на плите, столах, столешницах пусто. Совсем. Ни яблока, ни второпях забытого ножа, ни крошек — ничего. Дуновение воздуха приносит с собой лишь едва уловимый запах сырости: ни одной съедобной нотки. Тут явно убирались долго и тщательно, до самой последней пылинки. Что ж, сама виновата: приучила слуг, что если не прошу подать ужин в положенное время, то и вовсе не буду ужинать. Моё настроение несколько падает, не хочется ложиться спать на пустой желудок. Ну и ладно, сейчас сама что-нибудь придумаю. Не умирать же с голоду из-за собственной недальновидности, в самом деле. Удваиваю количество огненных шариков, отгоняю парочку самых прытких от занавесок, распахиваю дверцы шкафов пошире и начинаю изучать содержимое. В одном из буфетов нахожу средних размеров горшочек с вареньем, развязываю жесткую бечевку, аккуратно отлепляю бумагу и тщательно принюхиваюсь. Кисло-горький аромат подсказывает мне, что это клюква. То что надо! Решено, делаю пирог с клюквенным вареньем: всё равно сил искать что-то другое у меня уже нет. Плюхаю горшочек на стол и принимаюсь искать ингредиенты для теста. Обшарив всю кухню и найдя практически всё необходимое, в одном из ящиков обнаруживаю мешок с мукой, а в другом — достаточных размеров круглый противень с бортиками. Миска и ложка ищутся уже гораздо легче: всё же у поварих не было цели спрятать абсолютно всю кухонную утварь с глаз долой. Засучиваю рукава, вспоминаю всё, чему меня учила мама, и то, что я подсмотрела на кухне будучи ребёнком, и со вздохом приступаю к делу. Нельзя опозорить славный род Гриффин неудавшимся пирогом. Оказалось, что смешать всё вместе до однородной массы — ещё не самое сложное, хотя и это далось мне с некоторым усилием: мука упорно оседала на стол, пол, в общем, куда угодно, но только не в миску. Самое сложное началось потом, после того, как я выудила из этой субстанции намертво застрявшую ложку. Масляное, тяжёлое тесто выпало на посыпанную мукой доску только после хорошего сотрясения миски, и тут же начало зверски липнуть к рукам, заставляя меня беззвучно на него ругаться. Как только я запускаю в тесто вторую пятерню, на лицо падает выбившаяся прядка и начинает щекотать нос, словно насмехаясь надо мной. Кое-как убираю её запястьем, деловито шмыгаю носом и продолжаю издеваться над липучей колобашкой, оставляющей жирные пятна на всём, к чему прикасается. Орудуя невозможно неудобной скалкой, расплющиваю тесто до состояния достаточной тонкости, выкладываю на противень и аккуратно подщипываю края прямо по размеру бортиков, чтобы пирог в итоге не выглядел слишком уж плачевно. Беру ещё одну, чистую ложку и щедро заливаю тесто вареньем, использовав чуть больше половины банки. Облизываю ложку и довольно улыбаюсь: вкусное, даже очень. Развернувшись на месте, подкидываю в плиту несколько поленьев и щёлкаю пальцами, «вызывая» искру. Горячее, яркое пламя незамедлительно приступает к трапезе. Сейчас-сейчас, всё разгорится, надо только немного подождать. Двумя движениями вытираю стол от муки, кидаю тряпку в корыто, туда же отправляется отмокать и миска. Осторожно сую противень в пока ещё холодную плиту (ничего, скоро нагреется) и со стоном раненой лани падаю на ближайший стул: вроде бы ничего такого тяжёлого не сделала, но уже устала. Пересилив желание упасть на пол и заснуть, достаю из кармана будущую ференгу и со вздохом прикалываю её за узел булавкой к штанине: за меня её никто не доплетёт. Аккуратно расправляю нити на колене и машинально пропускаю их сквозь пальцы, припоминая, в какой последовательности следует делать узелки. Спою-ка я на этот раз песнь о деве Рингилле. Той самой, что просыпала звёзды на небо.

***

Хорошая ференга получается, прочная. Толстые, ровные нити аккуратно сплетаются в гладкий, красивый жгут, лучшего мне и не надо. И узелки ровно там, где надо, и вроде даже затянуты не слишком сильно. Может я и не сильна в заговорах, но мне кажется, что приятные, легкие мысли ференга тоже впитывает, не хуже просьб о благополучии, и поэтому вполне простительно плести оберег молча. Ну да ладно, больше половины дела уже сделано, по крайней мере я стараюсь вложить в ференгу нечто большее, чем просто усердие, терпение и внимание. Так стараюсь, что даже о пироге забыла напрочь. Лишь когда сладкий запах становится настолько сильным, что начинают течь слюнки, я прихожу в себя и громко охаю. Судорожно отбрасываю в сторону ференгу и опрометью бросаюсь к плите: сейчас же всё сгорит напрочь, растяпа! Молниеносно хватаю тряпку, распахиваю тяжёлую дверцу и тут же вытаскиваю противень наружу, на заранее подготовленную доску. Только бы не совсем подгорел, только бы не совсем подгорел, это же как обидно будет! Мимоходом бросаю взгляд в сторону плиты и обреченно вздыхаю: на хороший исход шансов слишком мало — пламя там бушует нешуточное, языки аж из духовки показываются. Остается надеяться, что я вовремя спохватилась, сейчас остынет немного, и узнаю. Краем глаза замечаю, как положенная на самый край плиты сухая тряпка успешно загорается, и точным броском раздражённо отправляю её в корыто. Ещё пожара мне здесь не хватает, в самом деле. Оставляю пирог в гордом одиночестве на столе и присаживаюсь на корточки на некотором отдалении от плиты, пробую утихомирить огонь своими способностями. Наставляю ладони на пламя, неумело делаю плавный, успокаивающий жест. На секунду очаг утихает, но потом почему-то разгорается пуще прежнего: видимо, это не так просто, как я думала. Тушить огонь не на себе мне ещё не доводилось, вот разжигать — другое дело… Конечно, можно банально вылить в очаг кувшин воды, но это просто варварство по отношению к поварихам: они же потом не отмоют потолок от образовавшейся копоти. Мои жалкие попытки справиться с огнём совершенно не приводят к успеху. В кухне быстро становится жарко, и я малодушно решаю просто закрыть дверцу обратно и подождать, пока всё догорит само. Открываю пошире небольшое окошко и осторожно перемещаю горячий противень прямо на подоконник: поток прохладного воздуха должен серьёзно убыстрить процесс остывания. Замираю у окна, наслаждаясь приятным холодком, и внезапно напрягаюсь с головы до пят: среди треска дров в плите мои уши улавливают отчётливый звук приближающихся шагов. Секунда тратится на подтверждение информации, и я так же быстро расслабляюсь. Даже гадать не нужно, кто незадолго до полуночи пожаловал ко мне на огонёк. — Добрый вечер, льета. Не ожидал увидеть вас здесь в такой час. Блейк, кто же ещё. Стоит в дверном проёме и бесстыдно ухмыляется, словно кот, уничтоживший плошку сметаны за раз. Усталость отбивает у меня последнее желание спорить. Беззлобно огрызаюсь: — Добрый вечер, лэй. Я смотрю, вы тоже совсем не прочь побродить по замку в тёмное время суток. Лёгкая, опасная усмешка. — Ночи просто созданы для этого, льета. Все несносные людишки сладко спят в своих кроватках, можно спокойно идти гулять, не опасаясь на кого-нибудь наткнуться. В этой фразе мне чудится какая-то угроза. Машинально скрещиваю руки на груди и осторожно отмечаю: — Разве только на такого же любителя ночных прогулок, лэй. Кстати, сегодня в замке что-то особенно тихо. Вы, случайно, не знаете, куда подевались все слуги? Уверенный ответ. — Знаю. Пару раз в месяц слугам позволено заканчивать работу чуть раньше, чем обычно. Завтра какой-то очередной деревенский праздник, вот я и распустил большую часть из них по домам, к родным. Остались только несколько человек, да и те уже легли спать. Воображение услужливо подкидывает картинку весёлого семейного ужина с родителями и Уэллсом. На секунду вспыхивает острое желание сорваться с места, наплевать на всё и навестить семью завтра же, но я с тоской его подавляю: всё-таки нужно соблюдать правила приличия, а следующий официальный визит будет ещё совсем не скоро. Надо терпеть. Тяжело вздыхаю и зачем-то отряхиваю руки. С лёгкой грустью в голосе протягиваю: — Понятно. То-то я не встретила никого по пути сюда, хотя очень старалась. В словах Блейка сквозит ехидство. — Решили устроить себе поздний ужин, льета? Во мне просыпается какое-то детское упрямство. Кисти притворно-обиженно смыкаются в кулаки. — Нет, не угадали: то, что вы назвали ужином, всего лишь скромный ранний завтрак. Улыбка становится ещё ярче. — Настолько скромный, что запах дошёл даже до другого конца замка. А вот причина, по которой Блейк притащился сюда посреди ночи. Всё с ним ясно, аппетит разыгрался. Эх, что с него взять, придётся поделиться пирогом, не выгонять же парня. Да и сама я всё не съем. Обречённо задаю совершенно ненужный вопрос: — Хотите чаю, лэй? Фигура в проёме приходит в движение. Вкрадчивый тон не оставляет мне вариантов: — Если можно, льета. Так я и знала. С лёгким вздохом подцепляю со столешницы заранее наполненный водой чайник и ставлю его на плиту. Раскалённый металл шипит и плюётся кипятком, когда на него случайно попадает пара капель. Блейк торжественно плюхается за стол и уже привычно начинает пристально наблюдать за каждым моим движением. Мне в который раз становится неуютно под его взглядом, и я с первым попавшимся под руку ножом ретируюсь к окну, в тень. Поближе к пирогу. Тот, кстати, уже практически остыл, и я без проблем нарезаю его на двенадцать примерно равных частей. Воровато оглянувшись, отламываю небольшой кусочек с краешка и незаметно пробую: вдруг совсем плохо получилось, надо же это выяснить заранее. Блейк ещё подумает, что я его отравить пытаюсь. С удивлением отмечаю, что получилось очень даже неплохо: тесто каким-то чудом не пригорело, видимо, я всё же вовремя спохватилась. Честь рода Гриффин однозначно спасена. С облегчением отношу противень к столу и ставлю в непосредственной близости от Блейка: пусть лучше на пирог таращится, чем на меня, раз уж напросился на чай. Благоверный мгновенно осознает, что пирогом его точно-точно угостят, бросает на него довольный взгляд и осторожно спрашивает: — А какая начинка у этого великолепия, льета? Едва не прыскаю в кулак от смеха. Нет, ну каков наглец, а! Даже интересно, как далеко он сможет зайти в своей самонадеянности. Ни капли не смутившись, серьёзным тоном отвечаю: — Да ничего особенного, всего один щупленький, тощий слуга. Не выполнил очень важное поручение. Вам какой кусочек положить: побольше или поменьше? Блейк косится на кроваво-красное клюквенное варенье, ухмыляется и не моргнув глазом просит: — Ну, раз слуга попался щупленький, тогда давайте оба сразу. Весело фыркаю и достаю из ящика две тарелки с ложками. Заранее найденная лопатка аккуратно подцепляет два соседних куска и плавно переносит их на одну из тарелок. Двигаю её к сверкающему глазами Беллами и с улыбкой торжественно вручаю ему ложку, будто это титул короля Аронвейла: — Кушать подано, лэй. Смотрите, только с костями осторожнее: я могла не все вынуть. Блейк открывает рот, видимо, чтобы поблагодарить меня за беспокойство, но тут раздаётся громкий свист чайника. Что-то он быстро закипел, неужели огонь в плите ещё так сильно горит? Достаю из шкафчика заварочник, запихиваю туда сбор из найденного здесь же непонятного мешочка, заливаю кипятком и закрываю сверху крышечкой. Накрываю всю эту конструкцию небольшим полотенчиком и, наконец, нагибаюсь к дверце духовки. Чудовищный жар заставляет меня резво отпрянуть: дрова почти догорели, но угли-то никуда не делись. Со вздохом закрываю дверцу, выпрямляюсь и натыкаюсь на вопросительный взгляд Блейка, явно собиравшегося приступить к трапезе. — Что-то случилось, льета? Меня забавляет искренний интерес в его голосе. Ну ладно, скажу, особенно ничего не потеряю. — Ничего страшного. Просто огонь в плите разбушевался, и у меня не выходит его унять. Получается ровно наоборот. Блейк откладывает ложку в сторону, встаёт из-за стола, довольно осклабившись, молча забирает у меня тряпку, наклоняется к духовке, открывает дверцу, делает какой-то неуловимый жест в сторону пламени, и огонь в плите резко притухает. Благоверный гордо выпрямляется и победно косится в мою сторону. Явное превосходство в его взгляде вызывает во мне острое желание закатить глаза, но я с усилием его подавляю: сейчас не это важно. Мне тоже надо приобрести этот навык, чем скорее, тем лучше. Недолго думая выпаливаю: — Предлагаю вам сделку: вы в скором времени учите меня успокаивать огонь, а я отдаю вам ещё четверть пирога. Идёт? Первоначальное удивление Блейка за доли секунды сменяется острым интересом. В глазах парня начинают плясать золотые чертенята, тот лукаво ухмыляется и кивает: — Идёт. Пряча радость где-то внутри, сдержанно киваю головой и уже хочу вернуться к чайнику, как мне вдогонку прилетает дельное предложение: — Если хотите, можем начать прямо сейчас. С вашим уровнем знаний это не займёт больше пяти минут. Меня захлёстывает сомнение. Неужели это настолько просто, что достаточно попробовать несколько раз? Ну да ладно, попытка не пытка, как раз и огонь под рукой есть. Неуверенно, но согласно киваю. Одновременно с Блейком садимся на корточки рядом с распахнутой настежь духовкой. Жар неприятно опаляет лицо, но я стараюсь не обращать на это внимание. Беллами жестом предлагает мне попробовать успокоить огонь ещё разок, и я осторожно протягиваю к пламени ладонь, стараясь не думать о том, куда буду отпрыгивать в случае неудачи. Мысленно выливаю в очаг кувшин воды. Пальцы намертво вцепляются в ручку воображаемого сосуда и сбиваются в кучку, словно сомкнувшись на чьём-то горле. Огонь на секунду тухнет, но потом внезапно, с рёвом оживает вновь. От неожиданности отшатываюсь, как только мне позволяет сидение на корточках, и с непривычки теряю равновесие. Блейк проявляет чудеса реакции: не растерявшись, он одной рукой не даёт огню вырваться из плиты, а другой мастерски ловит меня за локоть и аккуратно возвращает мне устойчивое положение. Облегчённо выдохнув, как-то нервно шепчу: — Спасибо. Беллами со смехом фыркает и окидывает меня внимательным, весёлым взглядом. — Льета, у вас в роду случайно не было Поджигателей? Были бы гордостью семьи. Оскорблённо шмыгаю носом. Нашёл с кем меня сравнить, с древней кучкой головорезов-простолюдинов. Гордо, строго парирую: — Лэй, такие предположения с вашей стороны просто недопустимы. Мои предки все, как один, приличные и благородные люди, у которых даже в мыслях не было подобных вещей. Благоверный шутливо поднимает ладони вверх. — Простите, льета, я не хотел вас обидеть. Вы же не сочтете невинную шутку за грубость? Милостиво качаю головой и улыбаюсь. — Так уж и быть, на этот раз прощаю. Может, всё-таки продолжим? Под наблюдением Блейка пробую ещё разок, безуспешно, с одним лишь отличием, что я уже никуда не падаю. Парень устраняет последствия моей попытки, раздумывает пару секунд и выносит неутешительный вердикт. — Льета, сам ваш посыл задушить, уничтожить огонь в корне неверен. Пламя, особенно выросшее из такой искры, живое, оно дышит, движется, питается и, как и всё живое, совершенно не хочет умирать. Чем больше на него надавливают, тем яростнее оно сопротивляется, тем ярче разгорается, и тем активнее процесс идёт в обратную сторону. Поджимаю губы и окидываю плиту мрачным, угрюмым взглядом. Упрямая плита, ну, неужели так сложно взять и потухнуть? Нехотя спрашиваю: — Так что же мне делать? Очаг-то потушить надо. Секундная пауза. — Постарайтесь осторожно впитать пламя в себя. Недоверчиво кошусь на Блейка: тот хоть сам понимает, что сказал? Парень осознаёт, что этот способ не кажется мне адекватным, тратит пару секунд на подбор слов и кое-как проясняет картину: — Как вы знаете, огонь, созданный драконьей душой, крепче обычного, но и управляется сложнее. Его можно лишь переместить, да и то, если он сам не будет против: как только такой огонь отделяется от тела, он обретает свою некую волю. Драконья душа полна огня, поэтому последний обычно легко соглашается присоединиться к ней и вновь утратить разум. Если вы правильно предложите пламени переселиться в вашу душу, оно согласится и покинет очаг. Ошеломлённо окидываю Беллами взглядом и убеждают, что тот не шутит. А ведь и правда, есть что-то разумное в драконьем огне. Несмело протягиваю ладонь к пламени, мысленно прошу его вернуться обратно в мою душу, пытаюсь схватить его, сжать пальцами, и с удивлением отмечаю, что языки словно шарахаются от моей руки в противоположную сторону. Ну хотя бы уже не пытаются спалить кухню, и на том спасибо. Блейк пожимает плечами. — Льета, вы попытались забрать огонь силой, и тот успешно воспротивился. Перемещение всё же дело добровольное. Не успеваю что-либо ответить, как парень аккуратно берёт меня за руку и мягко касается центра моей ладони своим указательным пальцем. — Попытайтесь впитать огонь этой точкой. Без всяких лишних действий, просто вкачайте его себе в руку, как лёгкие забирают воздух при вдохе. Прикосновение длится, на мой взгляд, слишком долго. Становится немного щекотно, но вырвать руку мне не позволяет вежливость наравне с совестью: всё же он мне помочь пытается. Мои щеки слегка розовеют от непонятного смущения: хорошо, что это легко можно списать на жар от плиты. К счастью, Блейк вскоре отпускает меня, чтобы я сделала ещё одну попытку. В который раз подношу ладонь к пламени и просто представляю, как вдыхаю этот огонь вместе с воздухом, как водяную пыль. Получилось. Удивлённо кошусь на опустевший очаг и перевожу взгляд на бессовестно счастливого Блейка рядом со мной. — Мои поздравления, льета! Теперь вам точно не придется в спешке искать, чем бы залить костёр. Позволяю себе торжествующе улыбнуться. — Спасибо за помощь, лэй. Я вам очень признательна. Что ж, четверть пирога заслуженно становится блейковской. Наконец, разливаю чай по чашкам и отдаю одну из них Беллами, сама же устало плюхаюсь на свой стул и делаю неприлично огромный глоток: после этой жаркой духовки неимоверно хочется пить. Благоверный бодро вгрызается в кусок пирога, капает клюквенным вареньем на тарелку, запивает чаем и довольно изрекает: — Вкус просто великолепный, льета. Редко, когда мне удаётся полакомиться чем-то подобным. Благодарно улыбаюсь парню, приминаю ложкой чаинки в кружке, кладу и себе кусочек. — Я рада, что вам понравилось. Съев два небольших куска и наевшись, отставляю в сторону тарелку и вспоминаю про свою незавершённое дело. Достаю из кармана ференгу, прикалываю её булавкой обратно к штанине, расправляю спутавшиеся нитки, поправляю ногтем съехавшие узелки и невозмутимо продолжаю плетение с места, на котором остановилась, изредка прерываясь на душистые глотки чая. Блейк же медленно, но верно приканчивает свою законную четверть пирога, покушается на вторую и раз в несколько секунд косится в мою сторону. Заметил, наверное, чем я занимаюсь, но нарушить тишину пока не спешит. Так и сидим: я плету, Беллами ест. Нитки мягко струятся под моими послушными пальцами, дергаясь и переплетаясь, совсем как людские судьбы, разве только не обрываются. Храним какое-то спокойное, уютное молчание: в кухне сформировалась своя, особая, тёплая атмосфера, которая прямо располагает к полной, красноречивой тишине. И дело тут даже не в пироге, не в чае и не в полном молчании. Может, у Блейка не такой уж и сварливый характер? Может, я и правда ошиблась? Когда доплетается ференга и воровато подъедается половина пирога, настаёт время заканчивать посиделки: за окном неуклонно начинает светлеть. Холодные, металлические звёзды постепенно растворяются в прозрачном утреннем небе, как мёд в молоке, не оставляя после себя и следа. Да и огненные шарики уже совсем потускнели, скоро их энергия иссякнет до конца. Завязываю последний, самый главный узелок, шёпотом прошу у Создателя удачи, вынимаю булавку из узла, откладываю шнурок в сторону и глубоко вздыхаю: с этим, наконец, покончено. Привычно приглаживаю волосы рукой, делю на три части, заплетаю какую-никакую косу и с чувством глубокого удовлетворения подвязываю её своей новой ференгой. Встаю, чтобы отнести посуду в корыто, да и вообще, прибраться. Кусочек пирога перекладываю в чистое блюдце: надо же что-то и Тав оставить, та всегда радуется вкусной выпечке. Наблюдавший за моими манипуляциями Блейк внезапно сбрасывает оцепенение и спрашивает не своим голосом: — Льета, вы что, постриглись? Вздрагиваю от неожиданности и мелко киваю. Беллами тепло улыбается и спешит объясниться: — Просто мне показалось, что память начинает меня подводить. Вам идёт, кстати. Кончики моих ушей краснеют. Отвечаю почему-то полушёпотом: — Спасибо. Уже у порога неведомые силы заставляют нас задержаться на несколько секунд. Несколько тихих благодарностей, и каждый бесшумно удаляется в свою часть замка, бесследно исчезая в податливом, вязком мраке коридора. Пробираюсь длинными коридорами до своего крыла, преодолевая вдруг ставшую пустой и одинокой звенящую тишину, и не понимаю, почему же мне так хочется вернуться в кухню и сидеть, сидеть там, пока солнечный свет не разрушит всё тёмное очарование ночи. Наваждение какое-то, не иначе.

***

Холодная вода смывает с меня остатки вчерашнего вечера. В туалетной комнате довольно прохладно: всю ночь было открыто окно. Мелко ёжась, медленно, тщательно умываюсь, стараясь заодно и очистить голову от лишних мыслей. Крупные тяжёлые капли быстро стекают по щекам к подбородку и срываются вниз, забирая с собой навязчивые воспоминания о полуночной беседе вместе с накопленным за время сна теплом. Полотенце далеко, в спальне, поэтому приходится довольствоваться полой рубашки. От холода по коже бегут мурашки, подушечки пальцев постепенно теряют чувствительность, и те вскоре окончательно перестают слушаться. Вздрагиваю от прикосновения ледяных рук к животу и плечам, но терплю: ничего не поделаешь, надо же одеться. Думай о тренировке, Кларк. О тренировке, и только. Ещё немного самовнушения, и я настраиваюсь на рабочий лад. Кое-как привожу себя в порядок, потихоньку сбрасывая с себя остатки сна, по мелочи убираюсь в комнате и неплотно перекусываю тем, что мне принесли на завтрак. Поднос с поджаренным хлебом и кусочками свежего сыра прождал меня в гостиной не более получаса, иначе еда бы успела остыть. Некрепкий чай почему-то кажется мне безвкусным, но при этом кисло-горько пахнет клюквой. Почудилось, наверное: откуда в чае взяться ягоде. Отбрасываю эту мысль в долгий ящик и без лишних раздумий допиваю чашку до конца, пока горяченькое. Время от времени проверяю, хорошо ли затянута ференга, цела ли она вообще: если я потеряю ещё и эту, то мне придётся несладко. К счастью, пальцы всякий раз нащупывают крепкий, прочный бантик на конце косы и ненадолго успокаиваются. Надеюсь, так будет и дальше. До встречи с Мёрфи ещё несколько часов, а волнение уже потихоньку набирает обороты. Чтобы отвлечься, согреться и просто-напросто убить время, прошу слуг наполнить мне ванну водой, да погорячее: уж слишком я замёрзла, даже несмотря на чай. Всего через тридцать-сорок минут раздаётся стук в дверь гостиной, и не в меру болтливая служанка пискляво сообщает мне, что всё готово. Недоверчиво покосившись на девушку, заглядываю в дверь туалетной и действительно обнаруживаю ванну полной. Над поверхностью воды гуляет лёгкий белый пар: и правда, горячо. Когда они успели нагреть столько воды? — Внизу затевалась стирка, госпожа, вы очень вовремя решили принять ванну, — словоохотливо добавляет горничная. Коротко киваю, отсылаю девушку и недовольно нахмуриваюсь. Я не хотела, чтобы так вышло: теперь стирка отложится ещё часа на два, эта мысль заставляет меня чувствовать себя не в своей тарелке. Всё же о таких вещах, как ванна, следует предупреждать с вечера. Но как только я погружаюсь в воду, все мои угрызения совести остаются где-то там, за пределами сознания и растворяются в одном большом потоке удовольствия. Желанное тепло окутывает моё тело со всех сторон, пронизывает насквозь, вызывая лишь блаженные вздохи: как же долго я не испытывала этого ощущения. Пронизываю кистью руки теплую дымку над границей воды с воздухом и зачарованно наблюдаю, как едва различимый молочный пар клубится вокруг пальцев. Кончики волос быстро промокают и щекотно прилипают к спине, начиная немного мешаться. Повинуясь внезапному порыву, набираю в легкие побольше воздуха, закрываю глаза и ныряю в ванну с головой, не оставляя снаружи ничего. Вода мгновенно обволакивает меня до самой последней клеточки, делая заметно легче и вызывая во мне непередаваемую гамму эмоций. Чуть шевелю головой, и невесомые локоны мягко касаются щеки, задевают уши, словно пугливые подводные жители. Маленькие, случайно выдыхаемые пузырьки приятно щекочут самый кончик носа. Выныриваю лишь на секунду, чтобы обновить запас воздуха. Когда буря давно забытых эмоций стихает, в расслабленную голову вновь начинают лезть тревоги насчёт предстоящей тренировки. Ловлю себя на мысли, что под водой необычайно уютно размышлять: проблемы кажутся такими далёкими, мелкими, толстый водный слой надёжно защищает тебя от звуков и контрастного света внешнего мира. Но всё же подсознание не успокаивается и услужливо напоминает один момент из бесконечного множества наших с Тав разговоров, прозвучавший где-то около двух недель назад.

***

— Тав, а ты когда-нибудь видела тренировку Охотников? Уже было протянутая рука замирает над тарелкой с овсяным печеньем. Тав одаривает меня ошалелым, непонимающим взглядом. Будучи уверенной в том, что основной вопрос подруга хорошо расслышала, осторожно добавляю: — Может, хоть на базе у них разок побывала? У Октавии округляются глаза. Она чуть не давится глотком чая, с грохотом ставит чашку на стол и удивлённо-возмущённо выпаливает: — Кларк, ты что? Конечно, нет, даже одним глазком не заглянула. Это же тайна! Неопределённо пожимаю плечами. — Ну, ты же в курсе, что Беллами — Охотник, почему тебе нельзя один раз слетать с ним? Что такого может случиться? Секунда на раздумья, Тав упрямо мотает головой и безапеляционно повторяет: — Кларк, это тайна. Обычным людям не положено знать, что творится на базе у Охотников. Молча киваю и перевожу разговор на другую тему. Дальнейший разговор об Охотниках бесполезен, похоже, более логичного объяснения, я от Октавии не добьюсь: ей и этого кажется более чем достаточно.

***

В лёгких внезапно заканчивается кислород. С плеском выныриваю наружу и жадно хватаю губами желанный воздух. Мокрые волосы беспорядочно облепляют распаренные плечи, кожу неприятно обжигает липким внешним холодом, вызывая острое желание уйти обратно под воду. Прошло уже достаточно времени, поэтому я решаю закончить принятие ванны на этом моменте, пока искушение пролежать здесь до тех пор, пока вода совсем не остынет, не набрало приличную силу. Осторожно вылезаю на колючий коврик и быстро-быстро закутываюсь в длинное пушистое полотенце, заблаговременно повешенное мною на бортик ванной. Неожиданное осознание на секунду заставляет меня замереть на месте. Получается, что не такая уж и тайна вся эта Охота. Мёрфи недолго думал перед тем, как согласиться помочь мне. Губы сами изгибаются в весёлой улыбке. Неужели трепет к делу Охотников внутри Тав столь велик, что ей даже никогда не хотелось посмотреть, как протекает их повседневная жизнь? Уверена, Блейк без особых проблем смог бы устроить ей визит на базу, только бы она попросила это сделать. А ведь Октавия даже не пробовала узнать, возможно ли такое, хотя, скорее, ей просто не интересно. А мне очень даже.

***

На утёсе меня уже поджидали. Едва завидев моё приближение, Мёрфи поднимает вверх ладонь в приветственном жесте. Аккуратно приземляюсь на самый край выступа, делаю несколько неловких взмахов крыльями, чтобы удержаться, превращаюсь и, несколько раз пошатнувшись, перехожу в более безопасную часть. Джон мягко улыбается и по-дружески целует воздух над моей рукой. — Добрый день, льета. Я смотрю, вы настроены решительно, но всё равно уточню: ваше желание всё ещё в силе? Твёрдо киваю. — Безусловно, лэй. Я не бросаю слов на ветер, тем более, в таких вещах. Парень слегка склоняет голову вбок. — Ваша храбрость достойна уважения, льета. Позвольте, однако, всё же рассказать вам, в чём именно заключаются тренировки Охотников и через что вам придётся пройти. Если вы и тогда не откажетесь от этой затеи, то можно будет смело приступать к основному занятию. Немедленно и охотно соглашаюсь. Звучит вполне разумно, хотя я сомневаюсь, что мне расскажут нечто настолько страшное, что придется сдаться без боя. Мёрфи секунду подбирает слова и затем спрашивает: — Насколько я понимаю, вы многое знаете о драконах, верно? И даже то, почему одним людям превращения даются легче других? Снова киваю. Без этого меня бы и к тренировкам для льет не допустили, лэй Гарер бы не позволил. Драконья раса возникла в те незапамятные времена, когда ещё даже письменности не существовало, поэтому о самом первом этапе её развития известно чуть больше, чем ничего. Единственное, что удалось установить достоверно, — когда-то давным-давно часть расы не умела превращаться в крылатых ящеров. Звучит неправдоподобно, но, судя по мимолётным упоминаниям жизни Древних в сказаниях и легендах, такое действительно имело место быть. Конечно, многие вещи со временем были переиначены, преувеличены и просто-напросто перевраны, но даже самые противоречивые баллады с разных концов Предела сходились на одном: до какого-то определённого момента все представители драконьей расы чётко делились на две группы: способные к обороту и совершенно неспособные. При этом Древние действительно являлись одной расой, так как не имели ни единого физиологического отличия, кроме необычных способностей. Не было найдено ни единой зацепки, ни единого предположения, словечка о происхождении этого дара, будто кто-то специально запретил об этом упоминать. Даже в наиболее полном сказании этой темы так и не коснулись, что уже не могло быть простым совпадением. Прошло много тысяч лет, но загадка первых драконов так и не была разгадана: важнейшая тайна этого мира умерла вместе с предками. Для упрощения ситуации последующие поколения обобщённо стали называть драконами и тех, и других, игнорируя сам смысл этого названия и вводя тем самым в заблуждение уже своих потомков. Шли года, менялись правители, старели горы, рассыпались в пыль дома, сменяли друг друга поколения. Драконы и люди постепенно смешались, и на свет выплыл ошеломляющий факт: дети и внуки со смешанной кровью тоже приобрели способность к трансформации. За тысячи лет наблюдений была выявлена некая закономерность: у каждого конкретного человека способность оборачиваться зависела только лишь от условной концентрации «драконьей» крови в его крови. Никакими заговорами и травками изменить было ничего нельзя, всё определяла наследственность, дар нельзя было ни отнять, ни получить. Если концентрация была ниже некого условного минимума, то человек не мог обернуться вовсе, от минимума до какого-то определённого уровня его способности возрастали пропорционально её увеличению, а всё, что свыше, уже не играло роли. Эту закономерность условно назвали «тарелкой каши»: если в пищу добавить меньше щепотки соли, то она будет пресной, от щепотки до трёх — разной степени солёности, а вот всё, что больше трёх щепоток, получало статус пересоленного, и было уже неважно, сколько в каше соли — чайная или столовая ложка, есть и то, и то невозможно. Именно поэтому чистый дракон и дракон с некоторым числом чистых людей в родственниках фактически имели одинаковые способности, поскольку их концентрации были выше этого определённого уровня, а значит и «каши» основательно «пересолены». Сейчас на Пределе благодаря многовековому смешению крови много кто умеет оборачиваться, но степень у разных сословий людей своя. Например, в среде крестьян драконов мало, да и те не особо сильны: могут превращаться примерно раз-два в неделю на три-четыре часа, но и это у простолюдинов считается огромным успехом. Такие люди, у которых концентрация чуть выше минимума, обычно становятся главами общин, уважаемыми персонами и просто завидными женихами. Горожане, купцы и средние рода обычно способны на большее, но и разброс у них серьёзнее: три-шесть оборотов в неделю по пять-восемь часов. А вот сливкам общества повезло больше всех: даже самые неумелые и ленивые, но родовитые могут оборачиваться хоть каждый день, часов на пять, а вот большее уже зависит только от тренировок — максимум концентрации у них пройден. Сословия практически не пересекаются между собой, что позволяет средней концентрации по каждому из них держаться примерно неизменной уже в течение многих тысяч лет. Средняя «солёность каши» очень редко допускает появление одарённых простолюдинов или неспособных купцов, ибо каждый род тщательно следит за чистотой своей крови. Именно поэтому род Гриффин до настоящего времени сохранил свою концентрацию выше условного порога, путём тщательного подбора супругов своим детям. Именно поэтому развитие моего дара зависит только от меня: благодаря предкам у меня неограниченные возможности, максимум концентрации пройден. И я бесконечно благодарна им за это. Они подарили мне небо. — И о самом механизме превращения, я полагаю, вы наслышаны? А как же. У каждого, в ком есть хоть капля драконьей крови, есть вторая, драконья душа, с которой потенциально может вступить в резонанс человеческая душа и превратить человека в ящера со всеми вытекающими последствиями. С помощью самой драконьей крови, конечно. Если концентрация крови слишком мала, то никакого резонанса не получится: контакт душ будет слишком слаб для этого. Драконья кровь словно тонкими невидимыми ниточками связывает души, помогает им чувствовать друг друга, работать слаженно. Сама их природа настолько разнится, что нужны серьезные усилия для поддержания контакта: человеческая и драконья стремятся разорвать резонанс, вновь зажить своими ритмами, и если «ниточек» мало, то им это удаётся. Но если с количеством драконьей крови всё в порядке, человек признаётся носителем дара и по достижении определённого возраста получает эсты — невесомые проводники человеческой воли. В союзе с кровью они и подстраивают ритмы человеческой и драконьей душ друг под друга. Кажущаяся ненужность узоров на запястьях рассеивается, словно утренний туман, после одного факта: сама по себе кровь помогает резонансу крайне неохотно, пробуждаясь лишь под угрозой смерти. Всё же души препятствуют резонансу, как могут, вот и кровь не особенно старается. Эсты же за определённую энергетическую плату усиливают связующие свойства крови, побуждают её к действию тогда, когда этого желает их владелец, буквально силой устанавливая резонанс. Но и самому хозяину это насилие над душами довольно дорого обходится: за силу, чешую и крылья приходится платить. Энергетическая дань для эст, зачастую внушительная, взимается с человеческой души, как с инициатора, именно поэтому первые трансформации такие короткие: эсты просто выпивают всю доступную им энергию и отключаются, соответственно, трансформация тоже прерывается. Может, даже в воздухе оборваться, чего греха таить, поэтому простолюдины далеко и не залетают — страшно. Уже потом, с помощью усиленных тренировок, человеческая душа учится вовремя пополнять запас энергии и держать оборот всё дольше и дольше. До определённого предела, конечно, её ограничивает всё та же пресловутая концентрация драконьей крови в организме. Чем она меньше, тем большую плату берут эсты (им становится нечего усилять, способности ниточек тоже имеют предел), тем быстрее иссякает ресурс человеческой души, тем быстрее прерывается трансформация. Крестьяне после пары часов в облике дракона с ног валятся от усталости, а знать даже не почешется и после четырёх-пяти: вот что значит хорошая родословная. По счастливой случайности я принадлежу к той самой знати, концентрация которых даёт возможности как у чистых драконов. Проверять, на сколько часов в чешуе меня хватит, я не проверяла, но на часов пять-шесть активных тренировок точно: больше просто не было необходимости. Очевидно, что Охотники тоже все, как один, «высшие», иначе бы хорры всех их давно перебили: тварям-то не нужна подпитка, чтобы не терять хвост и крылья посреди битвы. — Тогда вы легко поймёте, чему самому главному учат Охотников на базе. Весь его смысл можно легко заключить в одно предложение. Интерес просто съедает меня живьём, аж зубы сводит. Ну говори уже, черт возьми, сколько можно тянуть! Мёрфи нарочно (вот мерзавец!) выдерживает напряжённую паузу и лишь потом торжественно выдаёт: — Охотников учат синхронизировать души. После этого эсты для поддержания резонанса почти не требуются. Меня словно ушатом холодной воды окатывает. Губы дрожат, не в силах пропустить ни звука. Ч-ч-что...? Я точно не ослышалась...точно? Резонанс синхронизированных душ, душ, которые бьются в одном ритме, запускается так же легко, как вспыхивает от искры сухая бумага. Их там что, учат оборачиваться без потери энергии, а значит, находиться в драконьем облике сколь угодно долго? Мёрфи шутит? Ну, да, да, шутит же, вон как улыбается! И-и-или...нет? Он хочет сказать, что то, чему меня учили столько лет, — ложь? С младых когтей мне внушали: человечья и драконья души настолько разнятся по самой своей сути, что их синхронное дыхание невозможно, что сама мысль об этом смехотворна до крайности. Выходит, нагло врали? Это…это просто невозможно! Так не бывает. Неверяще кошусь в сторону Джона, но тот абсолютно серьёзен. — Да, льета, я не шучу. Конечно, небольшие потери энергии всё же идут, но они довольно незначительны по сравнению с её притоком в тренированные души Охотников. Всё это ввергает меня в полную прострацию. Несколько минут молча перевариваю информацию, будучи не в силах вымолвить ни слова, лишь хлопаю глазами и изредка вспоминаю, что нужно хоть иногда дышать. — Этому очень сложно научиться, льета, думаю, вы это понимаете. Всё ещё горите желанием тренироваться на Охотника? Когда затихает последний звук вопроса Джона, я медленно поворачиваю голову в его сторону и спокойно, чётко и внятно бросаю: — Поверьте, теперь мне этого хочется ещё больше. Даже не представляете, насколько. Коварная, довольная улыбка служит мне ответом.