Influence

«Паутина обмана опасна и для самого паука». Некто.

Чужеродная, холодная энергия настойки уже почти добралась до кончиков моих пальцев. Точнее, крыльев, хоть обличье души и не играет роли. С каждым мгновением моё сознание всё больше проясняется, контроль над конечностями планомерно усиливается. Восстанавливается и мыслительная деятельность, управление телом, в целом, тоже возвращается в привычное русло. Зелье отлично справляется со своей задачей: очередной выплеск энергии в кровь возвращает мне утерянную было способность здраво соображать. Как по щелчку включается разум и принимается лихорадочно, по кусочкам оценивать обстановку, пытаясь как можно скорее привести в порядок мысли. Кипящая в голове мешанина тревог, страхов, случайных фактов и напоминаний начинает выстраиваться в четкую, понятную картину, и первоначальная растерянность постепенно сменяется сосредоточенностью. Важно понять, что для меня сейчас главное: времени на раздумья очень мало, его хватит лишь на решение самых острых вопросов. Всё остальное придётся отложить до лучших времён. К счастью, по мере приближения к дому сам полёт требует от меня всё меньше моральных усилий: сейчас умственные ресурсы нужны для гораздо более важного дела. Раз голова наконец заработала, нужно собраться и как можно быстрее составить какой-никакой план дальнейших действий. Хотя бы примерный: я пока даже представить себе не могу, как оправдаюсь перед Тав, если, не приведи Создатель, кто-то заметит меня в таком насквозь промокшем и разбитом состоянии. Наверное, смогу только приветствие выдавить и спешно уползти в Западное крыло, раны зализывать. Может, попробовать развить ту идею с бессонницей? Непривычное, двойственное ощущение на миг отвлекает меня от раздумий: с одной стороны, довольно приятно чувствовать, как сила вновь постепенно заполняет тело, оживляет одеревеневшие от усталости мышцы и растекается по жилам до самых дальних уголков, но растительное, неестественное происхождение этой энергии поднимает внутри ком смутной тревоги. Это было вполне ожидаемо: энергия настойки растений холодная, земная, тяжёлая для восприятия существами из огня и воздуха вроде драконов, хоть и отлично выполняет свою функцию поддержки организма в трудную минуту. Жаль, что пока не нашли способа запечатать излишки собственной силы, чтобы воспользоваться ими при надобности: это очень помогло бы не только простым крестьянам, желающим отправиться в дальнее путешествие, но и кому познатнее. Но как бы то ни было, даже земная, неприятная энергия — это явно лучше, чем совсем ничего. К тому же, похоже, та штука, которую в меня так настойчиво вливал Мёрфи, не была обычной бодрящей настойкой. Ни одно из известных мне зелий не даёт столь сильный эффект. Надо бы вечером подумать, порыться в книжках… мало ли что найду, хоть примерно составляющие себе представлю. Неплохо было бы иметь при себе пузырёк этой штуки в следующий раз, случиться может что угодно. О том, чтобы Джон сам открыл мне состав настойки, видимо, даже мечтать не стоит, достаточно вспомнить его всепоглощающую скрытность там, у озера. Хотя, может быть, он просто счёл обсуждение лекарства чересчур несвоевременным. И, честно говоря, был прав. Опять отвлеклась на второстепенное. Замок уже не за горами, а ещё даже зачатков плана нет! Беззвучно ругая саму себя, чуть-чуть снижаюсь, чтобы попасть в подходящее воздушное течение. Невесомые потоки аккуратно, бережно омывают моё измученное тело, окутывают плотным прохладным коконом, словно пытаясь оградить от какой-то невидимой угрозы. Пользуясь случаем, стараюсь делать как можно меньше лишних телодвижений и взмахивать крыльями максимально осторожно: чем большему напряжению подвергнутся сейчас мои мышцы, тем хуже мне придётся в течение следующих двух-трёх дней. Мнимое облегчение, вызванное приёмом настойки, — мера временная, она способна лишь создать обманчивое впечатление, что близость к смерти успешно сошла мне с рук. Как бы не так! Тело ни за что не простит мне такие смертельные нагрузки. Через несколько часов действие зелья постепенно сойдёт на нет и последствия нахождения в холодном озере обрушатся на меня с прежними силами. И в это время лучше не попадаться на глаза кому-нибудь из слуг и уж тем более Октавии: пока никто не знает, насколько сильно моё тело пострадало от неудавшегося утопления, даже я сама. Будет большая удача, если всё ограничится лишь полным упадком сил. Общая разбитость, конечно, вещь неприятная, но, в целом, безобидная и не слишком заметная. А если я завтра даже с кровати встать не смогу, несмотря на своё хвалёное драконье восстановление? Кровь кровью, но если урон нанесён серьёзный, то мало мне точно не покажется. Да и переохлаждение от незапланированной ванны непременно даст о себе знать, если я срочно что-то не предприму. Если дальнейшая череда событий развернётся не в мою пользу и состояние моей тушки ухудшится до критического, то подозрения минимум одного человека усилятся в несколько раз и моя красивая легенда о бессоннице громко затрещит по швам. В такой ситуации даже самому недалёкому крестьянину покажутся неправдоподобными пространные песни о простом переутомлении, и мои занятия с Мёрфи быстро окажутся под вопросом. Скрытность будет нарушена самым грубым образом, у Тав определённо появятся сомнения, она не преминет вновь попытаться докопаться до сути, и так просто я от неё уже не отделаюсь. Опять придётся врать, выкручиваться, изворачиваться, чтобы сохранить всё в тайне, но даже при положительном исходе переговоров хрупкое доверие всё равно будет повреждено: внезапная болезнь на ровном месте — слишком серьёзная логическая несостыковка. Именно поэтому мне сейчас так важно добраться до дома как можно скорее. Там я смогу начать действовать и предотвратить хотя бы грядущую простуду. Возможно, если состояние позволит мне основательно покопаться в укромных уголках Западного крыла, на дне какой-нибудь сумки или в маленькой неприметной коробочке обнаружится нечто, способное продлить бодрящий эффект настойки Мёрфи. Ну или, во всяком случае, частично меня поддержать. Конечно, столь опасная ситуация ранее не представлялась возможной хотя бы только потому, что наши подводные тренировки начались совсем недавно, и из-за этого вполне вероятно, что все мои старания окажутся бесплодными и ничего путного не отыщется. Тогда придётся обойтись лишь обжигающе горячим чаем, колючим шарфом да каким-никаким покоем и понадеяться на лучшее. Можно будет попытаться добыть на кухне и что-то покрепче кипяточного настоя мирисели, но это вызовет лишние подозрения, ненужный интерес к моей персоне и, к тому же, не факт, что хоть сколько-нибудь поможет. С физической слабостью всё ещё хуже: предпринять нечто действительно стоящее без лекаря мне в принципе не удастся (а о нём и речи быть не может!) и с проблемами придётся разбираться по мере их возникновения. Не каждый же день меня чуть ли не с того света вытаскивают. Одновременные раздумья о способах предотвращения простуды и о красивой легенде для Октавии не доводят меня до добра. На секунду концентрация рассеивается и перед глазами вновь садистски встаёт страшный образ бесконечно далёкого неба, искажённого толщей воды. Одна только мысль о холодной, удушливой мгле, и меня начинает крупно трясти от запоздалой паники. Склизкая, костлявая рука воспоминаний, которых я так старалась хоть на время задвинуть на второй план, мертвой хваткой резко вцепляется мне в горло. Снова становится тяжело дышать, учащается пульс, легкие начинают судорожно сокращаться в безумной попытке втянуть воздуха больше, чем могут выдержать. Крылья пытаются бороться с рефлекторным желанием прижать их к бокам, но уже через секунду перестают нормально держать меня в воздухе. Проклиная себя за такую несвоевременную слабость, ухожу в какой-то кривой, непонятный вираж и, отчаянно трепыхаясь в ветровых потоках, с трудом выравниваю свой и без того нетвёрдый, кособокий полёт. Прекрати, Кларк, у тебя сейчас нет времени на эмоции. Слабость потом. Вдали уже виднеются очертания замка.

***

Вовремя подставленные лапы привычно пружинят. Более-менее осторожно плюхаюсь на каменную площадку и мельком отмечаю полное отсутствие боли в мышцах: неужели и здесь зелье постаралось? Подсознание услужливо напоминает мне оценить обстановку: всё же вернуться я должна была ещё час назад. Мало ли, вдруг Тав уже весь дом переполошила. Подозрительно оглядываюсь по сторонам, бросаю внимательный взгляд в сторону окон, пару мгновений вглядываюсь в тёмные квадратики на предмет наблюдателя и облегчённо выдыхаю: на первый взгляд всё как обычно. Меня, вроде бы, никто не искал. Крылья аккуратно складываются, и по телу пробегает быстрая волна превращения. Торопливо срываюсь с места и чуть ли не бегу к крыльцу, чтобы поскорее добраться до комнат и наконец переодеться, выпить чего-нибудь горячего: от холода уже мелко подрагивают челюсти. Хотя драконья ипостась и успешно спасала меня от полного оледенения толстенной чешуёй, с обратной трансформацией всё тут же вернулось на свои места. Тяжёлая, влажная одежда жадно пьёт тепло с побелевшей кожи, подсохшие волосы воинственно подбрасывает контрастными порывами ветра, гуляющего вокруг замка, а по спине проходятся первые судороги озноба. Нужно спешить, пока совсем не окоченела. Ещё чуть-чуть, и пальцы перестанут меня слушаться. Тяжёлое железное кольцо поддаётся неохотно, будто делая мне одолжение. Соблюдая максимальные меры предосторожности, по памяти ловко пробираюсь через тёмный главный холл до лестницы. Чавкающая в обуви вода вынуждает меня передвигаться только по мрамору: цепочка тёмных следов на коврах уж точно вызвала бы у слуг нездоровый интерес. Как только моя правая нога замирает над первой ступенькой, из глубин бокового коридора доносится звонкий скрип открываемой двери. Кто-то идёт сюда. Не успеваю даже моргнуть, как до меня долетает укоризненный возглас: — Ну наконец-то, Кларк! Сколько можно тебя ждать? Объясни, где ты пропадала всё это время? Октавия. Как она узна… впрочем, не важно. Услышала шум крыльев, наверное. — Мы же договорились выпить вместе чаю! Два чайника с кипятком пришлось поменять, они просто в ледышки превратились. Эй, Кларк, ты вообще собираешься мне отвечать? Тав, клянусь, я и отвечу, и всё объясню, и извинюсь десять раз, но… Только не сейчас, только не в таком виде! Вздрагиваю, как малолетний воришка, и судорожно оглядываюсь по сторонам в поисках укрытия. Обувь предательски громко хлюпает на весь замок из-за случайного движения. Из коридора раздаётся звук нетерпеливых шагов и начинает неумолимо усиливаться. Все попытки избежать разговора тщетны: спрятаться в холле просто некуда, а бежать вверх по лестнице мне не хватит сил. Обречённо выдыхаю и по-возможности громко откликаюсь: — Прости, Тав, я не нарочно! У меня возникли кое-какие неприятности, я просто не могла прилететь раньше. Замираю, ожидая справедливого гнева в ответ на свою реплику. Длинный коридор, наконец, заканчивается, и недовольная Октавия подлетает ко мне, чтобы выяснить причину моего нешуточного опоздания. Мой насквозь промокший вид лишает подругу дара речи и ввергает в полный ступор, позволяя выдавить лишь нечленораздельное: — Кл-ларк? Ч-что… с тобой про-оизошло? Знала бы ты правду, ещё бы и не так испугалась. Рука машинально заводит за ухо влажную выбившуюся прядку. В голове как нельзя кстати всплывает вполне сносное оправдание. Пока Тав приходит в себя, стремительно продумываю мелкие детали и ответы на возможные каверзные вопросы. Когда волны нетерпения, исходящие от подруги, начинают ощутимо колебать близстоящие вазы, стыдливо опускаю глаза в пол и с нескрываемой досадой полушёпотом выдаю: — В озеро упала. Взобралась на один из валунов чуть вдали от берега и не удержалась. Представление началось, осталось утаить это от зрителей. Глаза подруги изумлённо округляются. — В озеро?! Но оно же далеко отсюда… Как ты вообще оказалась в тех местах? Ты же по утрам обычно рядом с замком тренируешься, разве нет? Устало вздыхаю и неопределённо пожимаю плечами. Кончики пальцев зачем-то теребят подол мокрой рубашки. — Сегодня мне опять плохо спалось, вот и решила подольше полетать, развеяться. Пролетала мимо озера, решила немного ногами по берегу походить. Захотелось воду потрогать, а камень оказался скользким. Вот и всё. Под конец тон голоса предательски срывается и я пару раз кашляю, делая вид, что прочищаю горло. Октавия просыпается от оцепенения, зачем-то трогает меня за мокрое, холодное плечо, с ужасом отдёргивает руку, суетливо оглядывает меня с ног до головы, прикладывает ладонь ко лбу и с бешеной скоростью растерянно тараторит: — Какой кошмар… Кларк, да ты насквозь мокрая! Срочно беги наверх, переодевайся, я сейчас, сейчас! Сбегаю только на кухню и мигом к тебе, хорошо? Чайник возьму, мёд… Что ещё взять? Растирку, точно! Сработало! Кашель сумел отвлечь Тав от подробного допроса: кое-какие подозрения у неё всё же возникли. Теперь дело осталось за малым. Мягко прерываю её поток сознания: — Спокойно, Тав, это только вид у меня плохой, чувствую я себя вполне сносно. Спасибо огромное за заботу, но прошу, не надо мне ничего тащить наверх! У тебя уже всё готово к чаю: я сейчас переоденусь, волосы подсушу и тут же спущусь, обещаю. Не маленькая, дойду, не развалюсь. Октавия открывает рот, чтобы возразить насчёт последнего, но не успевает: мой категоричный жест немного охлаждает её пыл. Благодарно улыбаюсь и уверенно добавляю: — А вот растирка будет совсем не лишней. Кстати, можешь, пожалуйста, поискать ещё что-нибудь от кашля? Боюсь, мне скоро это понадобится. Разом забыв о своём намерении поспорить, Тав лишь согласно кивает и тут же уносится прочь, добывать требуемое. Смотря ей вслед, машинально облизываю пересохшие губы и чуть кривлюсь от многогранного, яркого привкуса горечи во рту. В голове короткой вспышкой мелькает какое-то обрезанное, нечёткое, давнее воспоминание, связанное с красивой книгой о лекарственных растениях, библиотечной пылью и нудными лекциями лэя Гарера, и тут же исчезает, оставляя после себя стойкое, тревожное ощущение незавершённости, будто из виду упущена какая-то важная деталь. Словно нечто ранее знакомое, но потом хорошо забытое пытается прорываться наружу. Тщетно попытавшись вновь ухватить образ за хвост, поверхностно вздыхаю, прихожу в себя и начинаю спешно подниматься вверх по лестнице. Придётся разобраться с этим позже, раз сразу не вспоминается. Это неприятное послевкусие неспроста.

***

Обувь отправляется сохнуть под кровать. Наскоро выхватив из комода сухие вещи, запираюсь в туалетной комнате и принимаюсь судорожно стягивать с себя мокрое. Рубашка снимается с превеликим трудом, и то через голову: ледяная кожа просто отказывается её отпускать. Вся липкая, холодная одежда с влажными, шлёпающими звуками отправляется в пинком пододвинутый тазик для умывания с такой ненавистью, словно это какая-то падаль. Хватаю первое попавшееся полотенце и как следует растираюсь, чтобы хоть немного усмирить озноб: вода в озере неимоверно холодная и поэтому кристально чистая, ополаскиваться после вынужденного купания нет никакого смысла. Кое-как распутываю подрагивающей пятернёй слипшиеся, словно мокрые травинки, волосы, надеваю принесённое сухое и стрелой убегаю в гостиную. Думаю, Тав ещё не принесла всё нужное и пока нет смысла спускаться. Бросаюсь к камину, кидаю туда несколько крепких поленьев и, прочихавшись от взвившейся в воздух горстки золы, одним махом разжигаю огонь. Безумно хочется понежиться в теплой, душистой ванне, но сейчас это не представляется возможным: придётся экстренно согреваться другим способом. Ни секунды не медля, тяжело плюхаюсь на ковёр у камина, чуть ли не прилипая к огню всем телом. Яркое, горячее пламя со скоростью света передаётся от полена к полену, жадно, с треском поглощая сухую древесину. Чувствую, как жар потихоньку начинает пропитывать всё моё существо, изгонять холод, мрак и страх, и тихонько, блаженно вздыхаю от этого невообразимого ощущения. Реальность на несколько секунд безвозвратно теряется, оставляя меня наедине с большим, всепоглощающим теплом. Жаль только, что это мимолётное крошечное счастье нельзя продлить: Тав будет беспокоиться, если я задержусь. Не хочу, чтобы она ещё сильнее волновалась за меня. Чуть не засовывая голову в камин, быстро расчесываюсь и проворно подсушиваю волосы, время от времени поглядывая на часы. Наскоро повязанная ференга занимает своё законное место на кончике косы, и я с сожалением тушу огонь в камине до того, как искушение остаться лежать здесь до вечера захватывает меня целиком. Не дожидаясь, пока драгоценное тепло улетучится, торопливо натягиваю первый попавшийся свитер, машинально оглядываюсь по сторонам и спешно выскальзываю из гостиной: если чай остынет и в третий раз, от гнева Октавии меня уже ничто не спасёт. На мгновение заглядываю в спальню, чтобы захватить с собой плед, и задумчиво замираю посреди комнаты, гадая, под какой именно грудой вещей я могла его забыть. А, вот же он, в кресле. Со вздохом наклоняюсь и принимаюсь предельно аккуратно выуживать плед, чтобы не задеть весь остальной хлам. В это самое мгновение на внешнюю дверь обрушиваются три мощных, гулких удара подряд. Испуганно дёрнувшись от неожиданности, случайно смахиваю неудачно забытую книгу с подлокотника кресла и чуть вжимаю шею в плечи от жуткого грохота. Это что ещё за новости? Очередные происки Октавии из-за моей медлительности? Слуги-то так нахально не стучат. Неужели она снова не дождалась меня и решила отомстить, снеся напрочь дверь в Западное крыло? Наверное, решила, что за прошедшую четверть часа я успела умереть и мой хладный труп уже начали клевать вороны. С улыбкой наклоняюсь за упавшим, бросаю книгу на кровать и неспешным шагом отправляюсь убедить подругу в обратном. Как только я преодолеваю три четверти коридора, еще несколько бешеных ударов чуть с мясом не вырывают засов. Радужные предположения насчёт внезапного гостя бесследно исчезают, уступая место крайней настороженности. Сердце предательски ухает куда-то вниз, дыхание сбивается, от первобытного испуга сводит судорогой колени: неведомые силы пригвождают меня к полу, не пуская вперёд, к неизвестности за дверью. Это явно не Октавия: у неё просто не хватило бы силы. Не решаясь что-либо предпринять, так и стою в коридоре, слушая неровный, оглушительный шум крови в ушах. Яростный, не терпящий возражений голос за дверью громко, отрывисто вырыкивает: — Кларк, я знаю, что ты там! Открывай дверь, или я вышибу её к хоррьим предкам! Чуть не роняю на пол челюсть от неописуемой смеси облегчения, изумления и свежей порции страха. Блейк?! Что вообще происходит? Он-то что здесь забыл в этот нелёгкий час? Что ему от меня так срочно понадобилось? У него же сейчас должна быть тренировка, как он… В данную. Секунду. Оказался. У меня. За дверью?! Да ещё и на взводе, да ещё и требует срочно впустить его! Непонимание происходящего лишь усиливает ступор, мгновенный приступ паники едва не перехватывает контроль. Я что, себе враг что ли? Да у меня рука не поднимется взять и убрать последнюю преграду между собой и непонятно от чего так разъярившимся Блейком, пусть и довольно хлипкую: один удар, и она в щепки. Но тогда парень точно её выломает: он явно не шутил. Дверь ещё два раза оглушительно содрогается, обрывая мои сбивчивые размышления. Кажется, ещё немного и от напряжённости атмосферы загорятся шторы в гостиной. Затравленно оглядываюсь по сторонам в поисках выхода из этой ситуации. Мне настолько не хочется открывать дверь и вообще подходить к ней, что закрадывается трусливая мыслишка улизнуть отсюда через окно. К счастью, у меня хватает мозгов этого не сделать: определённо станет только хуже, ибо меня в таком состоянии всё равно разыщут через несколько минут (Блейк вовсе не дурак, раскрыть мой ход — дело доли секунды) и тогда уж точно не поздоровится никому. Тяжело признавать, но что бы ни было причиной такого странного поведения, лучше Беллами пустить, несмотря на всё мое внутреннее сопротивление: иначе он и в самом деле сейчас что-нибудь разрушит. И чем быстрее я это сделаю, тем больше вероятность, что пострадает только дверь, а не всё Западное крыло. Собрав смелость в кулак, делаю ещё несколько шагов к цели, словно идя на казнь, осторожно отодвигаю засов и тут же быстро отшатываюсь в сторону. Как оказалось, очень предусмотрительно. С жалобным скрипом, чуть не сорвавшись с петель от столь яростного толчка, дверь резко распахивается на всю свою ширину и на пороге возникает взмыленный, тяжело дышащий и, в целом, абсолютно неадекватный Блейк. И его пульсирующий, дикий взгляд останавливается на мне. Ну всё, приехали. Самое время полу под ногами провалиться: у моего незваного гостя вертикальные зрачки. Тихо охнув, с нервным писком машинально вжимаюсь в стену, крепко прижав к животу чудом сохранившийся в руках плед. Сердце отбивает барабанную дробь где-то там, в пятках. Только предельное напряжение сил подавляет во мне желание завизжать от страха на весь замок и позорно забиться куда угодно, лишь бы подальше от безумного парня, чуть с корнем не вынесшего мне дверь. С трудом взяв себя в руки, надрывно выдавливаю из себя три слова: — Что… что случилось? Блейк делает два широких шага и в мгновение ока оказывается в непосредственной близости от меня. Мозг отказывается видеть хоть каплю логики в действиях парня. Перестаю дышать от неожиданности, бессильно отвожу взгляд в сторону и до боли стискиваю пальцы на животе. Краем глаза наблюдаю, как янтарные глаза требовательно ощупывают меня с головы до ног, не останавливаясь ни на чём конкретно. В полной растерянности не шевелюсь и просто беспомощно ожидаю, пока хоть что-то прояснится. Когда неожиданный осмотр наконец подходит к концу, Блейк вновь впивается взглядом в моё лицо и глухо, напряжённо роняет: — Вроде цела. Говори, что такого с тобой творилось час назад, что у меня взбесились эсты? Пальцы бросает в мелкую дрожь. Впервые грубость блейковского вопроса не играет для меня никакой роли. От резкого наплыва паники воздух застревает в горле. Ну конечно. Какая же я дура, просто уму непостижимо. Ловушка захлопнулась. Что бы я сейчас ни наплела Блейку, каких бы оправданий ни выдумала, если это не будет выглядеть безукоризненно реалистично и логично, он мне не поверит: древняя магия работает безотказно и точно. Перед ней любые слова — пустой звук.

***

Судорожно пытаюсь собраться с мыслями под тяжёлым, давящим взглядом Блейка. Проклятье, эсты. Как, как я могла этого не предусмотреть?! Пусть наша с Блейком связь хоть сто, хоть тысячу раз пустая формальность, брак всё равно остаётся браком: отголоски случившегося на тренировке должны были укатиться к Беллами. Фактически, эсты — круглосуточный безотказный канал общения между родными по крови или по браку людьми, который можно заблокировать лишь чудовищными усилиями. Серьёзные травмы, сильные эмоциональные потрясения одного тут же становятся известны его семье, без вариантов. Конечно, эсты не в силах рассказать владельцу, что именно случилось, но способны передать боль, страх, если только они перейдут некий индивидуальный предел попавшего в беду человека. Крестьянка ничего не почувствует, если её муж обожжётся огнём в кузне, а вот богатый горожанин ощутит сильную тревогу, если его жена уронит себе на ногу горшок с цветком. Именно поэтому же в дни Охоты Блейка эсты Октавии, да и мои тоже, оставались в полном покое: для него такие вылазки обычное дело. А сегодня канал, похоже, сработал, как часы. И пары минут между жизнью и смертью в озере мне с лихвой хватило, чтобы затопить Блейка своим страхом и отчаянием: хорошо хоть Октавия в магическом смысле мне никто, поэтому её и не задело. А вот родителям с Уэллсом, видимо, придётся написать успокоительное письмо, мало ли. Вдруг и они тоже уже вылетели отбивать меня от злых Восточных. Я должна, должна была это предвидеть, предсказать, предусмотреть. Если такая простая задача мне не по силам, какой смысл во всех этих тренировках? Даже наврать складно не могу, пользы от меня никакой. Вот что, что мне сейчас сказать Блейку? Что внезапно решила слетать на озеро в десятке миль от замка и случайно там искупалась, испугавшись из-за этого до потери пульса? Да он же просто рассмеётся мне в лицо: уж Беллами-то способен отличить лёгкий испуг от предсмертных прощаний с белым светом, Охотник как-никак, да и отсутствием интеллекта не страдает. И насчёт моих физических способностей Блейк в курсе, догадается, что случайно тренированные льеты в озёра не падают в принципе. Только по какой-то очень веской причине. Моё растерянное молчание затягивается и крохотная чаша терпения взвинченного Блейка наполняется доверху. Благоверный устрашающе нависает надо мной, пристально вглядываясь в лицо. Угрожающий, рычащий тон больше не оставляет мне времени на раздумья. — Отвечай, я сказал! Осознание того, что мне больше нечего терять, обрушивается сверху, как снежная лавина. Нервное напряжение достигает своих пределов и начинает приносить особое, извращённое удовольствие, горькую, незаметную улыбку. Последствия этого разговора непредсказуемы: руки развязаны, на кон ставится всё, что я имею, и улизнуть уже не получится. Самое главное то, что Блейк не знаёт, что именно со мной произошло, и то, что об этом знаю только я: в моих силах сохранить тайну. Моя задача — соврать красиво, вдохновенно, откреститься от всего, постараться заставить Беллами поверить, а если представление раскроют, замолчать и достойно встретиться с последствиями своей ошибки лицом к лицу. А ещё можно дать волю чувствам… как бы случайно. Второй акт начался. Истерические нотки в голосе возникают как нельзя кстати. Со всепоглощающей верой в свои слова, возмущённо-жалобно почти кричу в ответ: — Да не знаю я, не зна-аю, ничего особенного не творилось! Дома сидела, книги читала, всё как обычно. Максимум в кресле ещё вздремнула! Мой эмоциональный порыв слегка разряжает обстановку. Блейк немного отстраняется, давая мне вздохнуть, и с нескрываемым недоверием язвительно спрашивает: — Ты хочешь сказать, что эсты ни с того ни с сего взяли и решили прожечь дыру в моей руке? Раздражённо мотаю головой и перехожу в нападение, отправляя порцию яда обратно. — Нет, конечно. Но мне-то откуда знать, почему твои эсты сошли с ума? У тебя столько родственников, с которыми что-то может случиться: родители, брат, Октавия, наконец, живущая под боком, — а с вопросами ты отчего-то именно ко мне вламываешься! Янтарные, ястребиные глаза впиваются в меня одним точным, острым взглядом, от которого холодеет в груди. — А кто же ещё мне объяснит, почему жгла только золотая полоска? Стержень моей уверенности с громким треском разламывается пополам, почва начинает плыть под ногами, мгновенно возвращая меня в прежнее беспомощно-растерянное состояние. Это удар под дых: переложить ответственность со своих плеч уже не получится. Внутренности перекручивает от резкого прилива страха, и я еле сдерживаюсь, чтобы не пошатнуться. Внезапно в ворохе судорожных размышлений обнаруживается совершенно посторонняя, но от этого не менее ошеломляющая мыслишка. Настолько ошеломляющая, что тут же заставляет меня распахнуть глаза от несоответствия, воззриться на Беллами и по-детски удивлённо, тихо, совершенно не в тему спросить: — Ты решил, что меня надо срочно спасать, и вернулся домой? Улетел с важной тренировки? И ведь был же убийственно близок к истине. Слегка сбитый с толку вопросом, Блейк непонимающе косится в мою сторону и, окончательно растеряв весь свой пыл, с секундной задержкой, неожиданно спокойно отвечает: — Ну да. Это всё-таки моя обязанность — защищать тебя. Надо было бы — и с Охоты улетел. Будничность, уверенность тона вызывает где-то внутри меня крошечный всплеск непонятного тепла и вгоняет в лёгкую краску. Такое странное ощущение, даже описанию не поддаётся. Неужели он действительно считает для себя само собой разумеющимся бросать всё и лететь домой проверять, всё ли у меня в порядке? Да быть такого не может. Чушь, наверное, вряд ли он делает это по собственному желанию, скорее, по чувству долга, навязанному ему обществом, воспитанием, и, собственно, браком. Хотя всё равно как-то даже приятно слышать подобные заявления. Даже какая-то призрачная уверенность в будущем проявляется. Возможно, в дальнейшем я частично смогу рассчитывать на помощь Блейка, и это определённо радует. «Ему можно тебя доверить», — кажется, так сказал Его Величество во время моей последней аудиенции? Что ж, похоже, не обманул. — И всё-таки, как думаешь, какое из твоих утренних дел вызвало столь бурную реакцию у моих эст? Моргнув, сбрасываю с себя лёгкую паутину оцепенения и, пожав плечами, отвлечённо устало произношу: — Да это всё утренний кошмар, наверное. Уснула скрюченной на диване, вот и приснились всякие ужасы. Мне жаль, что я потревожила тебя из-за каких-то пустяков, прости, пожалуйста. Мягкий, бархатный ответ. — Ничего страшного, главное, всё в порядке. Может тебе лекаря пригласить? Тав говорила, что ты из-за бессонницы почти две недели из комнат не выходишь. Кошмары — плохой знак, лучше перестраховаться. Мелко мотаю головой и смущённо краснею. Только не лекарь! Ни за что-о, даже не просите, мне ещё дорога свобода. — Нет, спасибо, мне уже лучше. Уже совсем скоро вернусь в нормальное состояние. Шестым чувством улавливаю изменения в настроении парня. Живые огоньки в глазах Блейка становятся чуть колючими. — Дай мне взглянуть на твои эсты. Неожиданная, странная просьба вводит меня в легкий ступор. Руки защитным жестом сами собой резко заводятся за спину, пальцы воровато поправляют рукава кофты, будто мне есть, что скрывать. Удивленно вопрошаю: — Зачем? С тех пор там ничего не изменилось. По спокойному лицу благоверного пробегает едва заметная волна. Во вкрадчивом голосе появляются стальные нотки. — Мне просто нужно удостовериться, что твоё здоровье в порядке. Я посмотрю, вдруг ты себя переоцениваешь, и лечение всё же не помешает. Неверяще кошусь на Беллами. Я что, отстала от жизни лет на восемьсот-тысячу? Говоришь, можешь оценить физическое состояние человека по эстам? Что-то слабо верится! Все мои учителя в один голос твердили, что такое возможно исключительно в тяжёлых ситуациях, когда смерть уже не за горами и угасание идёт быстрым ходом. Если бы Охотники обладали этим потрясающим умением, король бы давно уже передал знания всем лекарям Пределов, невзирая на секретность, — жизни подданных для страны всегда стоят на первом месте. Твои слова — сказки чистой воды. Слишком очевидно надуманный повод. Из чистого любопытства пробую найти хоть один логичный мотив такой подозрительной просьбы. Парень явно не одобряет моё промедление. Янтарь радужки резко холодеет, взгляд становится цепким, липким. Из последних сил стараясь скрыть лёгкое раздражение, вызванное моим упорством, Блейк подчёркнуто заботливо, даже как-то сахарно добавляет: — Мало ли что с тобой могло случиться за это время, у меня возникли определённые опасения. Ещё пару мгновений уходит на соотнесение двух фраз. Да, ничего страшного Беллами от меня не требует, но… неспроста всё это, сердцем чую. Внезапно в голове что-то щелкает, и я вспыхиваю до корней волос. До меня дошло, что так аккуратно пытается выяснить Блейк. Он подозревает, что я, скажем так, не слишком ему верна. Ясно же как светлый день. Грубо говоря, он решил, что за эти две недели я под шумок успела пообжиматься со вполне понятным продолжением с неким лицом мужского пола и теперь всеми силами прячусь от праведного гнева супруга. И Беллами явно хочет проверить справедливость своих суждений, так или иначе хитростью заставив меня показать эсты. Драконьи сущности хоть и не обладают сознанием как таковым, но всё равно с самых древних времён очень церемонно подходят к разного рода обещаниям, данным высшим силам людьми, будь то присяга в верности королю или заключение брака. Одним словом, играют роль второй совести со строжайшими моральными устоями. Обеты, данные однажды, для драконов нерушимы вовек — тот же брак признаётся и воспринимается душами ящеров неразрывной нитью, навсегда связавшей двух людей, владельцев этих самых душ. Поэтому и расходиться паре не имеет смысла: для окружающих, для Создателя, даже для собственного внутреннего мира они до самой смерти останутся семьёй, пусть и будут находиться на расстоянии тысяч мил друг от друга. И каждая измена человеку, пусть и чужому по духу, но волей случая скрепившему с тобой брак, будет цвести алым цветом на запястье провинившегося минимум месяц, в качестве знака несмываемого позора. Бессмысленная, но такая будничная жестокость к тем, кто проклинает день, когда сковал себя вечными узами. Это же какого низкого Блейк обо мне мнения, что всего за две недели усомнился в моей порядочности?! Он считает меня неспособной держать себя в руках? Какое гадкое чувство, словами не описать. Будто вляпалась в вонючую, мерзкую грязь и никак отчиститься не могу. Вот уж не знала, что кажусь окружающим настолько ветреной особой. Разве я давала хоть один повод думать о себе настолько плохо? Весь мой благожелательный настрой испаряется, как утренний туман. Лёгкое тепло сменяется всепоглощающей, жгучей ненавистью и яркой, смертельно острой обидой. Внутренне леденею, как тростинка на холодном ветру, и каменею от резкого наплыва плохо контролируемой ярости. Чувствую, как загораются глаза и вытягивается зрачок, как скулы обрастают крохотными золотистыми чешуйками, а внутри загорается неутолимая жажда немедленного убийства. Кажется, даже клыки прорезались. При виде моей метаморфозы Блейк заметно меняется в лице. Я всё угадала верно. Хуже оскорбления для меня выдумать, конечно, сложно. Да за кого он вообще меня принимает? За служанку, готовую от скуки или ещё чего-то отдаться первому встречному конюху? Разве я когда-нибудь позволяла себе заикаться о таких унизительных вещах в нашем-то незавидном положении? Да как он вообще… Отстранённо, чужеродно поджимаю губы, чтобы случайно не выплюнуть одним большим проклятием всё то хорошее, что я думаю о своём «супруге». Даже не скрывая откровенного презрения, едко цежу сквозь зубы: — Я поняла вас, лэй. Не волнуйтесь, моя совесть чиста. Двумя резкими, чёткими движениями засучиваю рукава кофты до локтей, едва не поцарапав себе кожу заострившимися от частичной трансформации ногтями. По возможности плавно переведя дух, чтобы ненароком не дохнуть огнём, отвожу взгляд в сторону и предъявляю Блейку свои запястья. Чёрная лента всё так же вольготно вьётся среди тонкого, причудливого узора сонма золотистых: со времени свадьбы не произошло ни малейших изменений. Даже на сотую часть дюйма ничего не сдвинулось. Ни единого красного пятнышка. Резко поднимаю подбородок вверх и почти впиваюсь пронизывающим взглядом в чуть растерянное лицо Блейка. Замечаю зачатки раскаяния, плещущиеся в его глазах, вспоминаю, что вообще-то у Беллами нет особых оснований верить мне, да и просьба сама по себе вполне безобидна, но задетая гордость отказывается снести даже столь косвенное оскорбление. Не давая парню издать хоть звук, решаю закончить этот в одно мгновение ставший пустым разговор. Слова звучат ненавистно-бесцветно, обрубленно, словно откушены от единого целого: — Увидели? Полагаю, ваш вопрос исчерпан, лэй. То, что хотели, вы получили, теперь же позвольте откланяться. Вскипевшая от гнева кровь придаёт мне сил. Неестественно, механически опускаю руки и быстрым шагом, не оглядываясь, вылетаю из Западного крыла в коридор. Мне плевать, что я оставляю Блейка в одиночестве в своей крепости с открытой дверью, плевать на его неожиданную пощёчину недоверия. Плевать на то, что я, как полная дурочка, повелась на благородный жест беспокойства о своей бренной тушке и допустила возможность нашего с ним мирного сосуществования: благоверного банально беспокоит своя репутация, а разгульная или вляпавшаяся в неприятности жена явно не вписывается в его планы. Главное сейчас побыстрее лишить себя его неприятного общества. Октавия, наверное, меня уже заждалась. С краткой задержкой мне вдогонку уносится: — Постойте, льета! Я не хотел вас… Ускоряю свой полёт по коридору, лишь бы не слышать в данную секунду этих пустых, дешёвых оправданий: уж в чём в чём, а в этом я сейчас совсем не нуждаюсь. Спуск по лестнице гулкой дробью звуков рассыпается по всему главному холлу, холодные руки легко скользят по мраморным перилам, за которые я вынуждена придерживаться, чтобы не упасть. Зелью тяжело держать меня в стоячем положении: слишком много сил я потратила на этот разговор.

***

— Кларк, может тебе ещё чайку подлить? А хочешь ещё ложку мёда? А грелку? Я ради такого случая даже большую бутылку у поварихи выпросила, могу прямо сейчас туда кипяточку плеснуть! Крышка сундука с тёплой одеждой издаёт жалобный скрип. Подруга на секунду прекращает фанатично искать мне ещё один свитер и выныривает из обители вязаных кофт, чтобы услышать мой ответ. Удобно устроившись в кресле, поплотнее укутываюсь в плед и в сотый раз вежливо отказываюсь: — Спасибо большое, Тав, но мне уже всего хватило. Ты и так настолько растопила камин, что ещё чуть-чуть, и я сварюсь заживо. Октавия разочарованно хмыкает и вновь исчезает в недрах сундука. Осторожно делаю глоток пряного терпкого настоя от кашля, медленно проглатываю и шумно выдыхаю. В горле вновь начинает несильно пощипывать: видно этот чай ещё и от простуды в целом. Из-под пледа вырывается душистая волна — остро пахнет растиркой, я на всякий случай намазала ею шею и ключицы. Теперь чуть-чуть жжёт. — Может хоть щепотку имбиря в чай добавишь? Он же полезный, да и вообще, зря что ли я за ним бегала? Ну, Кларк! Эх, Тав, тебя не переспоришь! Расплываюсь в счастливой улыбке и два раза довольно киваю. Радостная подруга тут же забывает про сундук и бежит к шкафчику, чтобы достать оттуда крошечный мешочек с драгоценным, добытым в кровавом бою с кухней содержимым. Аккуратно, на кончике чайной ложки набираю имбирь и возвращаю деловитой Октавии остальное. Мешочек мгновенно отправляется в шкафчик, а всё внимание вновь обращается к сундуку. Уговаривать бесполезно: Тав уверена, что мне нужно одеться ещё теплее. Продолжая время от времени тихонько прихлёбывать из чашки, от усталости и тепла внутри и снаружи незаметно погружаюсь в сонное оцепенение. Полный покой — вот что мне сейчас необходимо больше всего, и никакие блейковские оскорбительные подозрения не смогут меня потревожить. Сердце начинает стучать как-то особенно лениво, глухо, а к кончикам пальцев наливаются тёплой кровью. Но даже прилив блаженного уюта не способен усыпить мою старую привычку: со вздохом в миллионный раз за всю свою жизнь ловлю себя на том, что ежеминутно поглядываю на часы. Как всегда, машинально стараюсь всё контролировать. Всё меняется в моём существовании, кроме этого. Секунда, секунда, секунда… Не помню, с какого момента я начала любить считать время. Отмерять секунду за секундой, пропускать через себя вечность по крошечной капельке. Слышать шелест временного песка, утекающего сквозь пальцы, ощущать, как пролетает жизнь, как размеренно и спокойно, гулко бьётся сердце в грудной клетке. Неосознанно подсчитывать каждый удар, каждое движение часовой стрелки — потребность, которая никогда не иссякнет во мне. Мы всегда любили точность. Нет, не так. Скорее, испытывали острую необходимость держать руку на пульсе мира, в котором живём. Болезненно точно и совершенно автоматически отмерять временные промежутки, расстояния до окружающих предметов, прикидывать на глаз тяжесть вещей — вот истинное проклятие, полученное драконами в обмен на тысячи лет жизни. Не закоренелое поклонение прошлому, не отвержение всего нового, не преходящие жестокие традиции и даже не возможность вести кровопролитные войны столетиями, нет. Нас обрекли сосчитать каждую секунду нашего существования с точностью до бессознательных промежутков. Чтобы мы ненароком не растратили попусту столь драгоценный ресурс, да ещё и в таких количествах, наверное. Чтобы не потеряли счёт если не месяцам, то хотя бы годам. Поколения за поколениями драконы считают всё возможное и невозможное сначала незаметно, затем с ненавистью, а потом и накрепко влюбляются в этот бесконечный подсчёт всеми фибрами своей души, сживаются со временем, становятся живыми хранителями вечности. Даже когда кажется, что эта тяжкая ноша куда-то исчезает, нечто внутри нас не перестаёт отмерять каждый прожитый нами миг, пройденный дюйм, потерянную каплю жизни, просто продолжает делать это более скрытно. И только нечто из ряда вон выходящее способно нарушить связь дракона с течением вселенского песка. Нечто воистину важное для него. — Кларк, смотри, что я для тебя откопала! Может походишь в нём пару дней, пока твоё состояние не прояснится? Легко вздрагиваю, отрываясь от глубоких раздумий, растерянно окидываю взглядом предложенный свитер и отстранённо качаю головой. Увидев, как Октавия грустно вздыхает, оглядывая зря разворошенные запасы зимних вещей, помедлив, мягко добавляю: — Знаешь что, Тав? Извини… а можно я всё-таки возьму ту кофту, которую ты для меня откопала, на время? Просто ещё раз прикинула и решила, что тёплый свитер мне всё-таки может пригодиться. Ничего страшного, если он полежит несколько дней у меня в комнате. — Ага-а, значит старушка Тав всё-таки была права! Не зря, не зря я эту гору разгребала столько времени… Подруга довольно задирает нос, кидает мне аккуратно сложенную кофту на колени и с вернувшимся энтузиазмом принимается укладывать остальное обратно в сундук. Машинально провожу рукой по чуть колючим рукавам, словно очнувшись, сердечно благодарю Тав за заботу и замечаю, что не могу перестать улыбаться ни на миг. Простое, мимолётное, но такое светлое счастье наполняет каждую клеточку моего тела: осознание того, что я действительно важна, нужна Октавии так же, как и она мне, заставляет меня буквально светиться изнутри. Восточный Предел сотворил невозможное: он подарил мне родную сестру. Погрузившись в раздумья по кончики ушей, рассеянно перевожу взгляд в сторону и привычно отмечаю стоящий на относительно чистом участке письменного стола портрет красивой женщины средних лет. Сухой, строгий взгляд, правильные черты лица, горделивая осанка: даже по мелким деталям чувствуется, что характер у дамы тяжёлый. Тав бережёт портрет пуще всего на свете, хотя её отношения с матерью оставляют желать лучшего: она не может себе позволить потерять ещё и её, отца забрала Охота ещё до рождения подруги. Несмотря на то, что именно из-за Авроры Блейк (ну и кучки злобных тётушек, конечно) Октавии пришлось фактически сбежать из родного дома и переселиться в замок Беллами, она всё равно безумно скучает по матери, мучается, страдает от чувства предательства, хоть и не может находиться рядом с ней дольше нескольких дней. Наверное, мне никогда не удастся понять подругу до конца: для этого такое нужно испытать на себе. Подождите, тётушки, портрет, письмо, две с половиной недели! Лэй Олсег, с родителями, тот злополучный визит: до него же осталось всего пару дней! Подскакиваю на месте, как ужаленная, и, едва неосторожно не смахнув пустую чашку на пол, тут же взволнованно выпаливаю: — Тав, ты же помнишь, да? Через пару дней мы летим к твоим родным в гости! Из глубин сундука раздаётся источающий полнейшее отчаяние стон. — Что?! Уже так скоро? Мне казалось, что до этого ужасного момента ещё целая неделя! Удивлённо кошусь в сторону подруги. Каким образом Октавия-то умудрилась запамятовать дату нашего неприятного визита? Это ведь не меня и не Беллами куча родственников хочет сосватать какой-то посредственности, я в своё время дышать спокойно не могла. Тут даже позавидовать не грех: это же надо уметь так легко и быстро забывать обо всём плохом. Кстати, надо бы сообщить Мёрфи о том, что у нас намечается пробел в тренировках. — Создатель, что же делать… Я просто морально не готова снова увидеть этого Олсега, чтоб его! Кларк? У нас ведь есть ещё время отказаться, да? Да? Пожалуйста, скажи, что есть! Октавия в слепой прострации бросает разбор сундука на произвол судьбы и начинает беспорядочно кружить вокруг моего кресла, нервно выкручивая себе запястья. Беззвучно поблагодарив Создателя за своевременное напоминание, собираюсь с духом, с напускной деловитостью хмыкаю и командую: — А ну, прекратить панику! Отступать поздно. Ты же знаешь, что мы с Беллами не отойдём от тебя ни на шаг. Спорим, никто у тебя дома даже не подозревает, что ты явишься не одна, а с сопровождением? Всё будет хорошо: уж втроём-то мы сможем противостоять нападкам тётушек, сколько бы их там ни было, даже не сомневайся. Ещё и время отлично проведём! Лучше подумай, что с собой возьмёшь из одежды: хоть мы и хотим раз и навсегда отбить у твоих родных желание подыскивать тебе всяких уродцев в мужья, всё должно выглядеть чинно и строго. Как-нибудь обойдётся: правда, придётся нашей троице составить примерный план действий, чтобы не идти вразрез друг с другом, но это можно сделать перед самым отлётом. Разом повеселев, Тав согласно кивает, уходит в другой конец комнаты и с облегчением захлопывает крышку сундука, положив туда последнюю вещь. Следующим движением дверца шкафа со скрипом распахивается на всю свою ширину. — Та-а-к, чтобы такое чинное и строгое выбрать? Может, это серое платье? Нет, оно мне мало уже как года два, хоть и подходит лучше некуда. А это что у нас такое? Наблюдая за сосредоточенной, бессвязно бормочущей Тав, машинально облизываю пересохшие губы. Лицо мгновенно перекашивает от жуткой горечи, непонятно откуда снова появившейся: я же столько чая выпила, столько мёда съела, да и настойка Мёрфи просто не могла впитаться кожу губ настолько глубоко. Теперь мне уже не до шуток — нужно срочно что-то предпринимать, просто так оставлять это нельзя. Нервно почесав затылок, снова пробую вспомнить, почему же происходящее кажется мне столь знакомым. Перед глазами мелькает картинка из той самой книги. По которой я училась различать лекарственные растения. Низенький, коренастый побег с толстыми, мясистыми листьями без черешков, отдельно нарисован кривой, бугристый корень, как раз и используемый в лекарстве. Дальнейшее рассмотреть сложно: образ аккуратной чёрно-белой иллюстрации слишком смягчён, размыт своенравной памятью, лишь одна чёткая деталь бросается в глаза. «Гунник коротколистный». Горечь на губах немного утихает: я вспомнила то, что хотела. Память успешно зацепилась за знакомое название и тут же выдала весь параграф той книги почти дословно: не зря ночами просиживала в библиотеке, заучивая наизусть десятки страниц текста. Именно отвар корня гунника и входит в состав выпитой мною настойки, только этот важнейший компонент способен оставлять послевкусие, способное держаться несколько часов, чем бы его ни запивали. Его добавляют почти во все лекарства, оказывающие драконам энергетическую поддержку, из-за способности растения накапливать и удерживать земную энергию в достаточно удобоваримом для живых существ состоянии. Редкий, ценный ингредиент, просто так его не достанешь, зато помогает просто великолепно. Правда, у зелий с гунником есть один серьёзнейший недостаток: их действие прекращается столь же стремительно, как и начинается, это занимает не более пяти-шести минут. Секундочку… Сколько-сколько часов назад Мёрфи вытащил меня из озера? Бросаю стремительный взгляд на часы и беззвучно охаю: уже почти три часа прошло. На мгновение замираю, чтобы внимательно прислушаться к своему организму, и замечаю, что дела у меня идут уже не так радостно. По ногам расходятся волны едва ощутимой, но довольно настойчивой дрожи, сопровождаемой странной, неприятной пульсацией, усиливающейся каждые несколько секунд. Обратный процесс начался. Так вот почему горечь в какой-то момент резко усилилась: действующие компоненты зелья окончательно разъединились. Судорожно сглатываю слюну: пузырёк Мёрфи был неполным, скорее всего я получила не больше половины дозы, и у меня около трёх-четырёх минут. Мне нужно добраться до Западного крыла и в одиночестве рухнуть в кресло прежде, чем слабость вернётся и ноги вновь перестанут меня держать. Скорее, Кларк, у тебя уже голова вновь кружиться начинает! Быстро вскакиваю с кресла и тут же едва не падаю обратно пьяной в тряпку тушкой: перед глазами зеленеет, сознание чуть не утекает в тёмный, бесконечный водоворот. Стискивая зубы, чтобы случайно не отключиться, кое-как выравниваю походку и, ссылаясь на не потушенный в гостиной камин, торопливо благодарю Тав, прощаюсь с ней до вечера и вылетаю из комнаты, не забывая прихватить свитер. Пальцы уже начинают холодеть.

***

Задыхаясь, точно рыба на песке, с трудом ползу вверх по лестнице. Отчаянно хочется лечь на пол и не шевелиться часов семь-восемь, но желание во что бы то ни стало добраться до Западного крыла и рухнуть хотя бы на пороге пока превозмогает слабость. Мышцы с каждым шагом наливаются ноющей, тянущей болью, а количество ступенек впереди, кажется, только увеличивается. Колени начинают заметно подрагивать, нетвёрдо держать меня над землёй. Три минуты. С трудом добравшись до конца лестницы, даю себе пару секунд передохнуть и машинально пытаюсь разогнать зелёных «мушек» перед глазами: удерживать себя под контролем всё труднее. Утираю тыльной стороной ладони мелкие бисеринки холодного пота на лбу и выпрямляюсь. Ничего, осталось ещё совсем немного, большая часть пути уже за спиной. Прихрамывая, сворачиваю в нужный коридор, дохожу до его закругления, уже прямиком ведущего в моё гнездо, и, обомлев, замираю на месте как вкопанная. Прямо у двери в Западное крыло, скрестив руки и прислонившись к стене левым плечом, стоит серьёзный, хмурый Блейк. Создатель, только не это. Опять он здесь. И явно не просто постоять пришёл, а за чем-то конкретным. Что ещё ему нужно от меня, ума не приложу. Недовольно поджав губы, выжидаю пару секунд, чтобы морально подготовиться к тягостному разговору. Неровный вздох отзывается неприятными ощущениями в груди, по спине бегут первые вестники озноба. Где-то внутри меня закипают остатки уязвлённой гордости: не хочу, чтобы благоверный понял, насколько тяжело мне даже просто стоять прямо, не желаю, чтобы он видел мою слабость. Кларк, как бы он ни пытался тебя задеть, не поддавайся, терпи, быстрее обрывай беседу — твоё время на исходе. До хруста сжимаю кулаки и уже просто на голом энтузиазме срываюсь с места максимально чёткими, стремительными шагами, делая вид, что в коридоре кроме меня никого нет. Едва заслышав моё появление, Блейк поворачивает голову, оценивает обстановку и немедленно приходит в движение. Непрерывно пронизывая насквозь мою тушку непонятным взглядом, угрюмый парень вызывающе встаёт перед дверью, вполне недвусмысленно перекрывая мне путь в свою крепость. Теперь игнорировать Беллами у меня не получится: чтобы попасть внутрь, мне придётся вступить с ним в разговор. Что ж, на иной вариант развития событий я и не рассчитывала, скажем прямо. Чуть подняв подбородок, с достоинством пересекаю коридор и, дойдя до конца, одним движением останавливаюсь прямо напротив благоверного. Две минуты. По позвоночнику пробегают мурашки. Решив ускорить неизбежное, чуть отвожу взгляд в сторону и холодно интересуюсь: — Лэй, вы что-то хотели? Если нет, позвольте, пожалуйста, пройти. Как и ожидалось, Блейк и не думает освобождать мне дорогу. Чуть напряжённый голос тихо произносит: — Льета, я прошу у вас прощения за свои пустые, недостойные подозрения. Не знаю, поверите ли вы мне или нет, но я действительно не хотел вас оскорбить, хоть это и ничуть не умаляет грубости моего сегодняшнего поступка. Ага, конечно, и вообще, он глубоко раскаивается в содеянном. Ну да ладно, наплевать — мне бы в Западное крыло попасть, всё остальное сейчас роли не играет. Ноги уже подкашиваются, нужно быстрее ответить и скрыться за дверью от остального мира. Поднимаю на Беллами взгляд и, чуть наклонив голову, бесцветно, отрывисто отвечаю: — Ваши извинения приняты, лэй. Я не держу на вас обиды. А сейчас, если это всё, что вы хотели мне сказать, не могли бы вы отойти? Мне срочно нужно попасть к себе в комнаты. Минута. Благоверный почему-то всё равно не спешит отходить и я начинаю серьёзно нервничать: ну что, что ему ещё надо? Голова тяжелеет на глазах, перед глазами начинает плыть, столь желанная дверь начинает откровенно дразниться из-за спины парня. Катись отсюда, Блейк, тебе здесь совершенно не рады! Будто нарочно медленно выпуская слова, Беллами спрашивает: — Льета, ещё пару минут: вы недавно говорили, что желаете познакомиться с семьёй Октавии, и просили меня оказать этому содействие. Через пару дней Тав улетает домой на пару дней, я так понимаю, вы летите вместе с ней и требуется моё присутствие, верно? На это нужен другой, отдельный разговор. Судорожно-торопливо выпаливаю: — Извините, лэй, я думала, Тав вам уже всё рассказала. Да, мы вынуждены просить вас полететь с нами, чтобы избежать многих проблем. Вы согласны? Уверенный кивок. — Да, конечно, для меня это не составит труда. Из последних сил благодарю: — Спасибо большое, мы вам безумно за это признательны. А теперь прошу меня простить: дела совершенно не терпят отлагательств. Всем свои существом тянусь к спасительной двери, держусь уже просто на честном слове. Блейк нехотя делает небольшой шаг в сторону, но вдруг предательски останавливается на полпути, снова превращаясь в непреодолимое препятствие. И в который раз решает отложить требуемое действо на неопределённый срок. Едва не взвываю от отчаяния и обиды, возникает острое желание просто броситься с кулаками на этого бесчувственного чурбана, но это уже недостижимо: по всему моему телу пробегает последняя, решающая волна. Минута истекла. У меня больше нет сил. Совсем. — Ещё один момент, насчёт проблем с Октавией… Льета? Что с вами? С глухим шлепком неаккуратно, грузно втыкаюсь в стену всей левой ладонью, молясь лишь о том, чтобы не упасть прямо на месте. Сустав руки послушно сгибается, и я, извернувшись, приникаю к холодному камню спиной и поясницей, любой ценой пытаясь не съехать на пол всей своей тушкой. Пальцы судорожно вцепляются в шершавую поверхность, замедляя неизбежное приземление. Всё-таки довёл ситуацию до критической, гад. Просто зла на него не хватает. Блейк мгновенно реагирует на моё частичный обморок, тут же оказывается рядом и пробует помочь мне удержаться на ногах, но натыкается на мою твёрдо выставленную вперёд руку. Спасибо, как-нибудь сама разберусь. Разозлившись на саму себя и на эту неловкую ситуацию, в которой я по вине Беллами сейчас вынуждена находиться, впиваюсь неприязненным взглядом в лицо парня и раздражённо-издевательски выплёвываю в ответ на его вопрос: — Всё в порядке, лэй. Я просто ночь не спала, немного устала, вот и решила найти себе опору. Продолжайте, продолжайте, почему вы остановились? Блейк нехорошо прищуривается, не моргнув глазом пропуская мимо ушей мои ехидные реплики. — Льета, вам нужна помощь. Позвольте мне довести вас хотя бы до ближайшего стула. Ещё чего, сама дойду, не развалюсь! Яростно мотаю головой и решительно отказываюсь: — Не надо, лэй, я сама способна выполнить это нехитрое действие. Отойдите, пожалуйста. На скулах Беллами начинают играть желваки. В голосе проявляется скрытая угроза. — Льета, я вам ещё раз повторяю: вам нужна помощь. Позвольте мне… Не выдержав, горячо перебиваю: — Нет, спасибо! Лэй, прошу вас, оставьте меня. В порыве чувств пытаюсь оттолкнуться, оторваться от стены, самостоятельно дойти до двери, но одно нетвёрдое покачивание на непослушных ногах моментально возвращает меня обратно в объятия камня. От смертельной обиды у меня на глазах едва не выступают слёзы: это же насколько сильно я вымоталась, что без зелья и шагу ступить не могу, и всё это, к тому же, на глазах у моего наглого и самоуверенного муженька! Подлое, непростительное проявление слабости с моей стороны. Блейк ещё секунду мрачно наблюдает за моими бесплодными попытками отлипнуть от стены, но потом рассерженно выпаливает: — Создатель, как вообще можно быть такой упрямой? Кларк, я тебя не съем, перестань упираться! Открываю рот, чтобы возразить, но не успеваю: одним точным движением Беллами подхватывает меня под колени и под лопатки и лёгким усилием отрывает от земли. Сердце испуганно делает пируэт и при первой же возможности убегает в пятки. Охаю от неожиданности, вздрагиваю, пытаюсь вырваться, но у меня ничего не выходит. Парень от этого лишь крепче прижимает меня к себе, не давая даже вздохнуть. Всем телом оказываюсь прижата к его широкой, тёплой груди, невольно прикидываю, примерно во сколько раз его физическая сила превосходит мою даже в здоровом состоянии, прекращаю всяческое сопротивление и, не дыша, замираю у Беллами на руках одним большим комочком, тихой мышкой, прикинувшейся мёртвой. Уж слишком бесполезно пытаться лишний раз пошевелиться. Дверь с грохотом распахивается и через мгновение захлопывается за нами. Мимо стремительно пролетает полутёмный коридор, и я не успеваю моргнуть, как оказываюсь в гостиной. Блейк решительно направляется к дивану и неожиданно мягко укладывает меня головой аккурат на валявшуюся здесь же подушку. От всех потрясений в целом и от транспортировки по воздуху в частности полуобморочно обмякаю на диване, отчаянно пытаясь превратиться в тряпку и слиться с местностью. Щёки начинают пылать и быстро пунцовеют от унижения. Парень оглядывается по сторонам в поисках чего-то, переводит на меня сердитый взгляд, от которого я внутренне содрогаюсь, деловито отбирает у меня плед, грубо встряхивает его и накрывает меня чуть ли не с головой. Судорожно стараясь взять себя в руки, еле слышно лепечу: — Спасибо… Блейк мрачно хмыкает. — Не стоит. Лучше скажи, что сейчас может облегчить твоё состояние. Если тебе до утра не станет лучше, без разговоров вызову лекаря, ясно? Сама эта ситуация настолько меня ошеломляет, что я, заикаясь от неожиданности, отвечаю лишь тогда, когда Беллами повторяет свой вопрос уже куда более грозно. — Я-ясно. Нет, сейчас мне уже больше ничего не нужно. Едва постыдно не затрепетав от ужаса при виде следующего выражения лица парня, судорожно добавляю: — Я у Октавии уже выпила и приняла всё, что только можно, остаётся лишь выжидать. Тон голоса Блейка смягчается. — Хорошо, тогда я не буду больше тебя беспокоить. Может тебе позвать кого-то? Эй, а ну ложись обратно! Сев на диване, кривлюсь от головокружения и качаю головой. — Не надо никого звать, сама справлюсь, да и лягу сейчас, только скажу кое-что, не хочу оставлять на потом. Беллами, ты же знаешь истинную цель того действа, что затевается через пару дней? Что делать будешь? Несколько сбитый с толку моей фразой, Блейк замирает посреди комнаты и вопросительно на меня косится. — В каком смысле? Я знаю, что мать Октавии устраивает у себя дома званый обед, на котором будут все её подруги, Тав тоже заставили явиться. Кажется, туда приглашают ещё семью каких-то Олсегов. Что страшного-то? Нетерпеливо дёргаю рукой. — В том-то и дело, что не каких-то Олсегов, а семейную пару и их немаленького сына с неустроенной личной жизнью! Его ещё и раньше навязчиво пытались свести с Тав, но она не давалась, а сейчас, похоже, грядёт самое что ни на есть знакомство родителей с целью заключения немедленного брака между детьми. Парень разом мрачнеет. — Тав знает об этом? Кто этот Олсег вообще, что о нём слышно? Стараюсь отвечать максимально конструктивно: — Тав, конечно, догадывается, но отчаянно убеждает себя, что с ней так подло не поступят. Олсег внушает ей истинное отвращение, по её словам, он вроде как сборище всех пороков с разваленным поместьем, которое на неё стараются спихнуть, тряпка, полностью под контролем своей матери. Я, собственно, и лечу вместе с Тав, чтобы своим Западным происхождением хоть как-то отпугнуть от неё эту напасть. И тебя попросила, чтобы если что, ты мог её защитить от давления со стороны родственников. Пусть хоть кто-то решит свою судьбу сам. По лицу Блейка пробегает тень, и он тепло роняет: — Ты всё сделала правильно, Кларк. Недоверчиво кошусь в сторону источника звука: я же ослышалась, да? Чтобы Беллами, да кого-то хвалил… К моему удивлению, парень совершенно серьёзно продолжает: — Я тебе очень благодарен: сам-то ни за что бы не разглядел всю эту грязь. Спасибо, что всё рассказала. Я не допущу, чтобы мать сломала Октавии жизнь. Приятно слышать. Убойная доза признательности в его голосе заставляет меня чувствовать себя несколько неловко. Не зная, что ответить, просто киваю и открываю перед парнем все свои карты: — У нас всё должно получиться: сомневаюсь, что Его Величество откажет нам в помощи, если она потребуется. Полагаю, более конкретный план стоит составлять накануне вылета, там уже точнее всё продумаем. Беллами делает большой шаг в мою сторону и неожиданно лукаво ухмыляется. Мурлыкающим, вкрадчивым, низким тоном вопрошает: — Отлично, у нас есть ещё достаточно времени. Выходит, мы с тобой официально заключаем перемирие на время поездки, дабы спасти Тав из цепких лап тётушек, верно? Придаю лицу строгое выражение. — Да, верно. Ради Октавии можно перетерпеть любые муки. Значит, договорились? Янтарные глаза загораются яркими, жгучими огоньками: Блейка уже захватил весёлый азарт. — Договорились! Моя рука на мгновение полностью утопает в его тёплой, сухой ладони, закрепляя слова чем-то более вещественным. Беллами желает мне скорейшего выздоровления, и тактично испаряется в темном коридоре, оставляя меня в звенящей тишине. Откидываюсь обратно на подушку, несколько секунд слушаю, как ноет только-только разогнувшаяся спина, и потеплее укрываюсь пледом. Мы непременно сможем обеспечить Тав поддержку, какая только будет в наших силах. Чтобы она ни за что не разделила нашу с Блейком печальную участь.