Пусть утро не заберет его

Альфис просто пропала из его жизни. Она не пришла завтра. Не пришла послезавтра — не приходила уже как неделю. Впрочем. Он бы не ужаснулся, узнав, что прошел год. Пусть и во снах ему пророчили фору до пятого с первого стука души — и что случится, дождись он своего сотворенного из ночных кошмара конца? Его наверняка вскроют. Как и тех детей… как и тех детей, после которых его вновь посадили на цепь в те самые быстро пролетевшие времена. Времена, когда еще можно было ходить по коридору. Времена, когда доктора Гастера сделали королевским ученым, стоило лишь ему, Сансу, сделать вид, что все хорошо. Времена, когда он уже не видел. … Как и тех детей, после которых Санс навсегда вынес для себя урок о том, что нельзя открывать дверь, если слышишь за ней жалобный плач. А он не хотел так. В нем зародилась идея; мечта — мечта самому почувствовать солнечный свет, самому одним-единственным глазом лицезреть аккуратный диск светила, именуемого «солнцем». Он мечтал — и ничего для этой мечты не делал. — Твой обед, — сообщают ему с порога и кладут новую тарелку на пол. И он, как послушный пес, обязательно склонит голову и выдавит свое даром-никому-не-нужное «спасибо». И снова холодные объедки. Он каждый день молится, чтобы в его «сытный» обед угодил хоть один таракан, ведь всяко лучше подобного плевка. Кому такая жизнь по вкусу? Скелет никак не мог привыкнуть вновь. Альфис больше не принесет ему нечто по-настоящему вкусное. Что-нибудь теплое. Что-нибудь, что можно считать подобным королевским кушаньям — пусть это и будет обычная половинка яблока. И ему понадобилось в самом деле четыре долгих дня, чтобы это понять. Чтобы в это поверить.

…

А сны все понятны до чертиков и даже как-то скучны. Так скучны, что после пелены утешающей — как спадет — трясутся руки и беззвучно в горле клокочет крик. Ему здесь так одиноко, так темно и тихо кругом, так больно, и больно, и больно, и больно ему — рану так болезненно разводят по швам кукловоды. Растерзанные края пекут, пульсируют и кровоточат. И, не выдержав подобной муки, однажды он сорвался. Послышался треск тарелки, в руку удобно лег самый острый из осколков. В другую легло сердце — его собственное, его серая, с одной огромной, страшной раной, душа. На ее гранях играл слабый белый свет, несмотря на то, что сама она была чернее уже некуда. В каких-то смыслах. Слезы исчертили его лицо. Они медленно скатывались по дрожащему подбородку и разбивались о ледяной твердый пол. — Не м-могу… я не могу… я больш--, — голос предательски сорвался, а осколок всего-то был в нескольких миллиметрах от души, пульсирующей слабым светом в руках. Ну, давай же. Сделай это. — Б-б-больш-ше не могу так… не могу… Рука дрожит все сильнее, все сильнее дрожь нарастает, как волна, он не в состоянии поднять свое оружие и нанести один точный удар. Сердце светится в пальцах под такт дыханию, как нечто живое, нечто… На него падает пара капель. Из рук медленно вываливается осколок и бьется о пол. Санс съезжает вниз по стене, задыхаясь и плача. Не может даже закончить свои страдания. Каков слабак… каков же слабак. — Я не могу, не могу, не м-мо-могу-у, — закрывает лицо руками. Слова превращаются в одно невразумительное бормотание… не могу, не могу, не могу… не могу, не могу, не могу… И сны. Сны однообразные, такие зверские и страшные каждый божий раз. Но сегодня… сегодня приснилось нечто совершенно иное, странное. Вышло из-под контроля его чрезвычайного, за рамки выходящего незнания, и пролилось темной кровью. А потом спящий будто в живую ощутил, как распадается на куски, на мельчайшие пылинки… И вскочил, вновь, как когда-то, перевернув вверх дном свою тарелку. И звук такой знакомый, что скелет даже отшугнулся повторно, чувствуя, как на его глазах снова наплывают слезы. Тяжелое, тяжелое дыхание. Ощупывает ребра, убеждается в том, что это просто невероятно страшный, неправильный сон. Хрупкая, как первый лед, душа в порядке. Санс смотрит в одну точку. Где-то слышны обычные звуки чужой деятельности: неразличимые голоса, шаги, шорохи, но он не замечает их. Утыкается лицом в ледяной пол, закрывая глаза руками. Это был сон самоубийц, который оставляет еще больше призрачных ран на бесцветной душонке. Когда умирает… Когда умирает все вокруг тебя. И ты — вместе с ним. Санс разучился всхлипывать. Плотнее сжимал зубы, терпел эту неземную боль, ибо никто не жалует подобной слабости. Да только сейчас хныкал, точно маленький, морально раздавленный ребенок. Ребенок, каковым и является. Каковым всегда являлся. — … Почему ты плачешь? — по-детски наивный голос со стороны двери. Санс никогда не слышал раньше детских голосов… здесь. Только детские крики и плач. — Что-то случилось? Тебе нужна помощь? Скелет потянулся поближе к двери. Насколько было возможно, чтобы слышать собеседника по ту сторону. И чтобы тот услышал его самого. Ох, пожалуйста, пусть то будет не выдумка. — Мне, — начал Санс тихо и неразборчиво, а потом исправился, чуть повысив тон: — Мне приснился плохой сон. Но мне лучше… мне уже лучше… В тишине прозвучал звук, будто невидимый собеседник облокотился на дверь. Жаль, что она была закрыта. — Ты испугался, да-а? Санс подполз еще ближе, чуть недоумевая. Что за вопросы? Конечно же, конечно же испугался… ведь как не пугаться, когда у тебя изо рта тонким потоком стекает кровь? — Ну… да?.. — Уух! А я не боюсь своих снов, даже если они плохие. Это же всего-то сны! На пару секунд воцарилась тишина. Кажется, собеседник сполз поближе, чтобы говорить прямо в щель под дверью. Он, видимо, жертвовал чистотой своей одежды ради него, Санса. Мило… однако же. — Расскажи мне, что тебе снилось? — попросил он шепотом, будто страшнейший на свете белом секрет. — Если ты расскажешь, то, возможно, тебе станет еще легче. Ну, давай! Санс запустил под ошейник на лодыжке пару пальцев, а потом отпустил, пытаясь вытянуться на максимальную длину. Он бы не хотел, чтобы цепь сломала ногу от подобного усердствования. Но он так хотел рассказать. И услышать. Услышать как можно больше. — Ох, эм… ну, мне снилось, что я… что умираю. И что умирают монстры вокруг меня, — неловко отвечает скелет. — Мне казалось, что я мог бы их защитить, если бы хотел, но не… не смог? Не захотел?.. Они… они точно были мне дороги, так как же… А…, а еще там было страшное существо, но я никак — никак! — не могу вспомнить, ЧТО же меня в нем пугало… Невидимый собеседник затих, анализируя сказанное. А потом хмыкнул и уточнил, все ли это. — Все, — кивнул Санс, только лишь потом вспомнив, что этот кивок никто не видел. Собеседник хмыкнул вновь. Помолчал. А потом сказал: — Ох, не беспокойся! Узнав теперь, что такое может случится, ты же ни за что-ни за чтошеньки не допустишь этого, ведь верно? Давай искать плюсы! И не плачь, хорошо? Тишина, длиною в пару секунд. Санс усмехнулся. Впервые за долгое время. Ему казалось предельно точно, что собеседник его улыбается. А это не могло не греть его изголодавшуюся по общению душу. — Да, обязательно. — Обещаешь? — Обещаю. Пауза. — Мы… так долго, наверное, говорим, но я до сих пор не узнал твое имя? — неуверенно спрашивает Санс, отползая чуть назад. Послышался резвый перестук по двери, который излучал энтузиазм. — Ньех-хех-хех, ну, это поправимо! Зови меня великим Папайрусом, мой новый лучший друг!.. Он вздрогнул. А потом послышался легкий добрый, отдающий давней грустью, смешок. Великий Папайрус, выходит. Великий Папайрус. Его первый друг? — А я Санс. Просто Санс. — Са-анс! — многозначительно воскликнул собеседник и вновь сменил положение. Видимо, он был еще тем непоседой. Как же это мило, Сансу определенно нравился его новый друг. — А я слышал о тебе. — А? — скелет вновь вернул свой на полминуты потерянный интерес к разговору, спорхнул с седьмых небес и вновь уткнул взгляд в пол, чувствуя, как перехватывает дыхание. — Откуда? Послышался наигранный кашель, выражающий неловкость. Простите, что?.. — Папа… доктор Винг Динг… Скелету понадобились секунды на осознание. Папа? Гастер? Он называет его… отцом? Руки в миг похолодели, а душа будто треснула. Тихо, угрожающе, как трескается под ногами хрупкий лед. И ты понимаешь, точно понимаешь, хоть и не желаешь принимать, обреченный, покинутый надеждой — до берега уже не добежать. Но треск… треск ему всего-то казался, как и многое в этой удушающей, словно затягивающаяся на шее петля, тишине. — … и Альфис… в общем, — голос перешел на шепот, — я надеюсь, что не ошибся в ее имени, — и вновь выровнялся до нужной, изначальной громкости, — говорили о чем-то до-невозможности-научном. А потом я услышал, как Альфис сказала, что не может оставить тебя. Где оставить и как? Ньех, я не знаю. Воцарилось молчание. Тяжелое, которое было выдержать крайне трудно. Колючая тишина. Состояние душевное ухудшилось в миг — он и вовсе позабыл об отце и Альфис за время, проведенное с Папайрусом, но сейчас его боль, за такое огромное время ставшая родной, вновь отголосками засела в горле. И Санс даже не мог успокоиться тем, что не один… и что у него… есть брат? … Ради всего святого, Гастер, ответь же, почему? — Но… хорошие дети… не подслушивают, ньех?.. … Когда, когда он станет свободным? Неужели его, Санса, действительно совсем позабыли? Неужели он здесь действительно так свободен, никто не следит и никому он не сдался? А казалось… казалось-то… Его же оставили умирать здесь. Слезы наплыли на глаза, застилая своей пеленой взор. Учитывая, что тот уже очень давно был наполовину закрыт, и осознание этого ранит вдвойне. Они же… они же все просто ждут, когда он сгниет в своем запредельном одиночестве, загнется в этой невероятной тишине, ведь… ведь правда? Один большой, провальный эксперимент. — … А я случайно услышал, да! — вновь совершил попытку прорубить огромной толщины стену непонимания Папайрус. Он очередной раз перевернулся, прислушивающийся к нему, Сансу. — … Все в порядке? Санс глотает болезненные слова. Принимает их, как принимал и раньше. Но слезы предательски скатываются вниз и небольшими каплями остаются на полу. — Вы…-- — Оу! Прости! Прости меня, пожалуйста, Санс! — шепотом пробормотал Папайрус и, кажется, встал. Встал поспешно, будто чем-то необычайно встревоженный. — Мне пора! Секунда на осознание. Нет! Санс прильнул к стене, что поближе к двери, и почти что схватился за сердце — в него будто впились до треска костяные прутья клетки, именуемой ребрами. — Нет, не уходи, пожалуйста! Пожалуйста, не-- — Я вернусь, — шепнул он напоследок прежде, чем звук шагов стал удаляться. — НЕТ, нет, НЕ УХОДИ! — докричаться. Единственное, что он сейчас всем своим естеством желал — докричаться. — Не покидай меня! Но никто не пришел обратно. Он так долго ждал, и теперь… теперь Папайрус покинул его. Все внутри будто с треском опало вниз. Он обещал, что вернется, но ему обещали подобное слишком многие — многие для него. Двух раз было достаточно, чтобы обжечься. Так что? Стоит ли надеяться вообще, что вернется его… брат? Оставалось всего-то одно, категорически маленькое, жалкое, кажется, несущественное. Как думал он, совсем покинутый духом. Ему оставалось только верить.