Пусть утро не заберет его

Один толчок — швырок, если быть точным. Но так не хочется быть в таких ситуациях точным, пожалуй, незнание — лучшее, о чем бы он мог только мечтать. Лишь… мечтать. Последователь закрывает за собой дверь, она скрипит и к концу хлопает, отзываясь эхом. Санс... поднимает взгляд. Весь вид Папайруса говорит, молит, просто кричит: «Прости меня, РАДИ ВСЕГО СВЯТОГО, ПРОСТИ МЕНЯ!» Но он даже не понимает, за что извиняется. Может быть, все к этому просто и шло? Весь вид отца… весь вид отца молчит. Он вновь перед судом божьим, и, о черт, лишь бы не опозориться. Скелет, что всего немножко подрос, непроизвольно клонит голову и скрывает взгляд — тут видно, кто кого боится, кто к чьим ногам готов ластиться и у кого уже исчерпан весь запас сопротивляться. Это все его воля. — Я думал, что ты сдашься куда быстрее. Но ты тут… — голос доктора Гастера так холоден и жесток, Санс давно от него отвык. Он отвык, и единственное, о чем желал именно в эти секунды — это вернуться домой. Да только был ли у него дом? Дом — в смысле, не выстроенная по кирпичикам или доскам коробка, дом — место, куда ты спешишь возвращаться, вернешься — и оживешь, найдешь место, суть. Дом в глазах у тех, кем дорожишь, дом может быть хоть на траве построен, суть не отменяет, главное — это всего возвращаться домой. Санс поднимает глаза через страх, боль и ярость — и вопрошает мысленно: «Что в глазах у тебя, папа?» Ну же, пожалуйста, покажи ему свой взгляд, — он этого ведь только и ждет. Белый халат еле касается пола, а когда ученый выравнивается, то совсем замирает от него в сантиметре. Ученый выравнивается и отвечает на столь острый, непонимающий взгляд. И в глазах у Винг Динга — лишь разбитые окна. Там всепоглощающая пустота, в которой то и дело бродит Смерть, пустота, в которой то и дело рыщут острые когти. Там нет и никогда не будет места для любви. — Ты тут, а значит, готов продолжать? Санс опускает взгляд вновь, смотрит на свои тонкие, костяные руки. Это когда-то должно было произойти. И, пожалуй, не стоило этого ждать. В ожидании так быстро пробежали года. — Д-да, — слабый ответ, тихий, но у него ничего не остается. Он ни в чем не виновен. Доктор Гастер чуть торжествует. Смотрит на Папайруса — даже от него была польза. В ученой голове возникла идея, мысль. И тогда он решил, что, говоря про ошибки как-то за работой, Альфис была, возможно, права. Только эту ошибку он теперь перепишет на исчерченном полотне. — Хорошо. Санс дрогнул, словно его облили ледяной водой. Это почти конец. Он снова смотрит на своего отца — и ему кажется, что из пустых глазниц стайками бегут пауки. Вверх и вниз. — Будешь жить у меня в кабинете. Ты, — ученый переводит взгляд на Папайруса, а тот от шокирующей его ситуации пытается слиться со стеной, — а вот ты можешь идти гулять. К тебе нет вопросов. Папайрус, такой сжавшийся под чувством вины — до него вполне доходило краем сознания, что к чему. Маленький, невинный ребенок. Хлопок двери и обрывающийся за ним детский всхлип. Пауза. — Я не хотел его расстраивать, — отчеканивает доктор Гастер, складывая руки на груди. — Но раз все складывается так, то, увы. Пять лет от первого стука сердца — как и было заложено. Он так долго ждал, но в итоге… Рассказывать о своем новом друге было ошибкой. Санс закрывает глаза, чтобы не смотреть в эти ужасные, пустые глазницы. Глазницы, в которых застряли осколки стекла. Слышится вздох. — Ты так ничего и не понял? — скелет, что младше, раскрывает глаза от удивления, впиваясь взглядом в здешнюю плитку. Он впервые слышит в отцовском голосе снисходительные нотки. Санс жаждет продолжения, но его нет. Санс поднимает взгляд — и почти отпрыгивает назад. Доктор Гастер был от него на расстоянии вытянутой руки, но возвышался, словно черное, беззвездное небо, словно взор с небес, и голос его похож на хищные кличи ворон. — П-под-дловили, — это единственное, что способен Санс выдавить. Да, действительно попался. Слышится вздох. Не вздох облегчения и не вздох куда большего разочарования — это вздох после озвученной оценки, вздох, когда ты понимаешь, что выполнил работу на «отлично». — Дитя мое, ты не отличаешься своим умом от ума своего младшего братца, — и он ведь тоже врет, как последний лис. Новые возможности взывают к его скрытому ранее самолюбию; и он усмехается. Подносит руку к лицу будто невзначай. Там отныне зияет, будто лишний элемент — «найди отличие», — эта, кажется, огромная дыра. Винг Динг отходит обратно к столу, надменно прямую спину не заставят ссутулить даже самые тяжелые грехи, и непонятно, радует ли это. — Ты убог, — выдыхает он весьма и весьма грустно, будто и не его вина, будто этот ребенок — что-то несущественное, но что-то, что заслуживает лишь места на операционном столе. Обычный Ненужный Расходный Материал. — Раньше вы так не считали, — тихо, будто шепот заговорщика, выдает Санс и от осознания, что начал, испытал желание слиться с полом. Тот поворачивает свою голову и смотрит жестоко, как хищник. Выжидает. — И на что ты намекаешь. Он произносит это раздельно. По словам. От холодного гласа на душе все вымирает. Кажется, одной интонацией Винг Динг способен заставить вянуть цветы. — Н-ни на что, — запинается и, видимо, окончательно падает. Холодный пол жжет пальцы, заставляя вжимать голову в плечи. Руки вновь трясутся, как бешеные, их ход не способны пресечь ни кандалы, ни даже крепко завязанная веревка, лишь бы не накаркать. «И на что ты намекаешь?» «На то, что это не я сам сделал себя таким». Чувствуется напряжение. Напряжение практически осязаемое, хочется уйти. Сейчас же. Безвозвратно. Но даже если на нем не звенят призрачные цепи, это не значит, что цепей и нет. Пугает. Пугает почти что безумно. Пугает, когда твой родитель молчит, словно ждет от тебя прощения. Да?.. Этот страх, будто змея, заполз ему под ребра. Прямо сквозь костяные прутья, нажал на каждую легкую трещину на сердце, вызывая невероятное желание вырвать его прямо сейчас, с корнем. Этот страх, темный и вязкий, он сочится из рта и давит желание его сплюнуть. Этот страх, темный и вязкий, заставил разойтись серую душу по пульсирующим краям. Края пекут, пульсируют и кровоточат, а кукловоды привычно дергают свои ниточки. Пожалуйста, пожалуйста, закончите уже эту муку. Ну как ее терпеть?.. — И запомни. Нет. — Раз и навсегда. Пожалуйста, ПРЕКРАТИ ЭТО. — Ты ничтожен. Ты не имеешь права перечить мне. Ледяная дрожь убивает прежде всего изнутри. По позвоночнику струятся, бегут темные разводы — грехи, но отнюдь не его, а того, кто балом правит. Кажется, это неотвратимо. Но отвратительно. — … Я прав? А Санс бы хотел промолчать, однако: не перечить, не перечить, не перечить. Эта заповедь новая, но заповедь неприкосновенная отныне, и скелету от самого себя противно. — Да, — одно слабое «да» и все силы его прячутся. Все мелкие крохи рассыпаются сквозь пальцы, просыпаются, растворяются. Что-то ломается, с громким хрустом рвется на части. Ни зашить, ни заклеить. И слышен легкий смех. Всего-то смех…