Пусть утро не заберет его

Он опускает на низкий столик свой стаканчик кофе с характерным легким стуком о стекло, а Альфис от него почему-то дергается. — Нельзя же так незаметно подходить, Винг Динг, — безэмоционально, словно задумалась так, что невозможно и из дум этих вылезти. Гастер испытывает желание брезгливо наморщить нос, но носа у него не было. Он стоит над металлическим, обитым бежевой кожей, стулом, положив одну ладонь на стол. Никак не может решиться, садиться или нет; внутри горит легкая злость, будто отголосок поистине адского костра, вокруг которых, обычно, пляшут черти. — А тебе нельзя лезть не в свое дело, — цедит, будто тщательно отделяет липкую ярость от столь привычной ему холодности. Альфис наконец поднимает голову осознанно, с глазами ясными, освобожденными от прежних раздумий, и вопрошает: «что?», подозревая явно «о чем ты?» Винг Динг же борется с желанием опустить на стол обе ладони и приблизиться чуть угрожающе; это не угроза, но никто не смеет лезть в его дела. Тем более портить его драгоценную статистику уже ставших ему ненавистными наблюдений. — Понимаешь ли, но, — рука все-таки ложится на стеклянную поверхность, медленно, совсем по-хищному. Коллега неосознанно чуть прячет взгляд: клонит вниз, отводит в сторону, но это настолько заметно и жалко, что превосходство чувствуется на раз, — я не настолько слеп, чтобы не увидеть, как ты каждый раз бегаешь К НЕМУ на своих личных перерывах. Что думаешь на этот счет? Между двумя учеными зависает неловкая тишина. Доктор Гастер вновь смотрит сверху вниз, как победитель, и ему даже не надо улыбаться, чтобы вокруг заплясали призрачные огни Ада. Он улыбается в душе. — Я… Он клонит голову вбок, будто вопрошает: «ты?» — Он… Еще сильнее угол наклона — «о-о-он?» — Он… не д-достоин этого… этого всего, — она медленно ведет взгляд еще ниже, чем уровень кнопки вызова лифта, а потом, увидев свой остывший кофе, хватается за стаканчик и размеренно пьет: она верит, что невозможность говорить как-то способна спасти ее от разговора. Сама наивность. А доктор Гастер выравнивается. Берет свой. — Альфис. — А? — отзывается она, поставив стаканчик, и, кажется, чуть ли не плачет от охватившей ее безысходности. — Поправь бейджик, — пренебрежительно бросает тот, будто прощается. Альфис поправляет бейджик и еще сильнее утыкается носом в свой напиток. Она ждет. Ждет уже, наконец, своего увольнения — нет, меньше быть не может, и Альфи понимала это. Понимала, принимала и покорно ждала. А Винг Динг наслаждается. Отворачивается на девяносто градусов и смотрит на закрытый лифт. Затем переводит задумчивый взгляд на растение в горшке. Подносит кофе поближе к себе, но вдруг прерывается и вновь поворачивается к коллеге. — Он — эгоист. Альфис дергается, будто ей под ухом звонко хлопнули в ладоши. — Поверь, этого достойный. «А ты — помощник эгоиста. Перебежчик. Даже выхода за дверь недостойный», — думается презрительно. Подносит кофе ко рту, отпивает. Мимо летают силуэты в белых халатах, но какая разница. Пусть летают на здоровье… — Завтра, — Винг Динг делает едкую паузу, надеясь еще немного заставить понервничать. Спокойно пьет остывший напиток. Глоток. Второй. — … Собираешься и переезжаешь в другое крыло, — он не видит реакции, старается не смотреть, но точно знает, что вопрос в глазах Альфис говорит красноречивее всех ее слов. Гастер осматривается, желая, чтобы никто не пригрел уши, раз он решил говорить все и полностью. — Я отстраняю тебя от этого эксперимента, и, отныне, ты будешь работать над человеческими душами. «Нет» не принимаю. Вечером за росписью. Последние капли исчезают со дна и стаканчик улетает в мусорное ведро. Хлопает дверь, оставляя Альфис наедине с легкой паникой и самыми разными, противоречивыми мыслями.