Пусть утро не заберет его

Это вызывало дискомфорт. В проводах — как в паутине, а он все еще пытался верить, что не запутавшаяся в этих сетях обреченная мошка. Как паук расправляется со своей добычей, так, верило дитя, расправятся и с ним. Когда-нибудь. … Да ладно. Это почти что желание. Проводок ползет и извивается, но имеет ли значение его путь, если в конце концов все равно от этой ужасной чесотки в хрупкой кости и ощущения мерзкой текучести не скрыться. Тошнотворно и очень… хочется уйти. Вот прямо-таки сейчас. Отвлечься, время остановить. Рука чешется, но боли нет, и даже несколько приятно. А мерзко, первым делом, от себя. Ведь что-то еще дрожит внутри и противится. Ведь внутри-то он все еще жив. Кажется, это способно продолжаться вечно. — Стабильно? «Наизнанку выворачивает». — Да.

Холодные капли стекают по черепу, с подбородка капают на ребра и скользят дальше. Водяной дождь легким стуком раздается по комнате, даже успокаивает, даже дрожь практически не чувствуется в этой мирной атмосфере. Но почти такой же холодной, как и вода. — Мне жаль… м-мне жаль…

Доверяя ощущениям, проходит минута. Если не больше. Но не меньше — это точно. От мук ожидания спасают лишь раздумья и воспоминания прошлого дня, которые в голове тоже крутить не особо приятно. Это слишком больно — видеть слезы того, кого утешить не сможешь, и пытаться как-нибудь справиться с собой.

— Мне тоже. И прятать их, — слезы, — пока по тебе струится душевая вода — легко. Санс этим пользуется, повыше задрав маленькую голову. В ней что-то лениво гудит, будто вращаясь по кругу. Он устал. Он очень-очень сильно устал, так, что хотелось уснуть и больше никогда не просыпаться.

— Уже почти, — а вот это облегчает ожидание; это еще раз доказывает, что все подходит к концу, — все. Щекотка проходит, остается легкое жжение. По руке растекается, течет ниже и выше. Словно много-много пауков внутри. — Полтора часа. Потом берем кровь, — ровный силуэт медленно отходит от стола, а тонкая белая рука по-медицински аккуратно выдергивает из кости провод с острым-острым наконечником. Это даже больно. И обидно, когда можешь видеть, как из этого места тонкой струной течет кровь, а твою жизнь, уже сейчас должную завершиться, против воли удерживают на показателе «0.1», словно бы это самое пропавшее существование так невероятно важно. — … Что мне делать полтора часа? — голос слегка дрожит. Он берет протянутую тряпку и вытирает алые разводы, чтобы не измарать сиденье. — Побегай. Кровь разгони, — Винг Динг продолжает снимать остальные провода. Снаружи непроницаем, но внутри смеется и улыбается: они оба знали, что из-за большого времени, проведенного на цепи, Санс не только бегает с трудом, но и вовсе не любит вставать на ноги. Как же, все-таки, до боли в сердце обидно. Скелет чуть улыбается, но на глаза все равно словно вот-вот наплывут слезы. А потому он отворачивается и слезает с кресла, когда с него снимают все полностью. — Я пой-- — Стой. Эта сталь в голосе заставляет не просто подумать о том, чтобы замереть. Она будто насильно когтями хватает его, Санса, за плечи, и тот выравнивается по стойке «смирно». По спине бегут мурашки. — Не выходи в коридор. Я… не хочу, чтобы ты пересекался с Папайрусом. «Но почему?» — хотелось спросить, но ответ, — даже не ответ, это была обычная догадка, — эта догадка внезапно всплыла в его сознании. О, неужели Винг Динг считает, что Санс осмелится об этом рассказывать? Пожалуй… даже рассказывать было не о чем. Вздоха разочарования не последовало. Скелет грустно взглянул на свое место сна, на цепь без носителя. Можно вздремнуть, но… Нет. Ничего. Ничего такого, что помешало бы ему заснуть. Санс осел на серое покрывало. Затем закрыл глаза. Подавленный, он слишком слаб духом, чтобы пытаться сделать хоть что-то. Папайрус его, возможно, ждет. Малец с алым шарфом (подарок Альфис для Санса, в последствии передаренный младшему брату) часто увязывался за ним хвостом, практически всегда и везде с ним ходил. Это было так… мило с его стороны. Чего стоит братская любовь? Наверное, все богатства мирские. Страшно подумать, чего стоит тогда любовь отцовская…

***

— Просыпайся. Вставай, давай. Дрема спадает на удивление легко. Скелет сжимает в небольшой ладони ткань, поднимается и старается сфокусировать взгляд одного-единственного нормально функционирующего глаза. Картина сначала неясно плывет, будто художник небрежно мазнул кистью, а затем кусочки паззла вдруг складываются и дают ему возможность наконец что-либо развидеть. Собственно, и смотреть было не на что. Тот же кабинет. Все точно то же самое, так скучно. Ох, нет, кажется, что-то изменилось. Прислушайся, костяное дитя… за стеной перестуки капель. Полтора часа. Полтора часа, которые уже прошли. — Сейчас. Санс поднимается с пола и пытается удержаться на ногах, легкая дрожь в коленях и слабость не дают и надежды. А потом его это немного отпускает. — Садись, — голос Гастера выводит из мимолетной задумчивости. Тот стоит уже вооруженный всем необходимым, даже халат, кажется, сменил. Эта рутина. Санс послушно подходит и взбирается на высокое для него кресло. Ради всего святого, пусть его только после этого уже наконец-то отпустят… Щелчок и мимолетные приготовления. Змейка-провод впивается в руку, оставляя новую красную точку — здоровье практически на планке между миром живым и совершенно иным, ну вот что за шутка. Хотелось бы… увидеть Папса. Рассказать бы, каково солнце и как нужно стремиться наружу — почему-то сомнений не оставалось, что потом его будут так же… ему будут так же колоть это… — это же назвали синей магией, да? — и никто мальцу не скажет, зачем все эти резкие боли и навсегда оставленные шрамы. Шипит сквозь зубы скелет, когда легкая чесотка напополам с болью продолжает нарастать. — Прекрати, тут же всего ничего, — недовольно говорят в ответ, Гастер поднимает голову и недовольно щурит глаз. Тот, что не был полу-дугой и хоть немного походил на самый обычный. Да. Да, не следует поддаваться боли, но… как же это было неприятно. Винг Динг замирает. Через мгновение выдергивает инструмент из кости, накладывая на еле кровоточащую ранку новый кусок ткани — это уже и само бы зажило. Здесь прокол совсем маленький, что даже несколько удивительно. Ученый разглядывает добытый «самородок», но, вспомнив, что в кабинете не один, отходит к столу. Все. Его ждет работа. Санс ждет приказа. Пару секунд, не более; он его дожидается. — Теперь иди. Кивок никто не видит, а говорить как-то нет ни сил, ни желания. Потому скелет слегка отворяет дверь и не смеет ею хлопать, ведь будто по ту сторону край всей планеты. Он мало изведал-исходил здешние коридоры, но они ему явно не нравились. Запах медицинских лекарств и железа приелся, а вот запах суеты и теплого кофе — нет.

Надо найти Папайруса.

Монстры все, стоит Сансу повернуть к более оживленным местам, куда-то спешат и о чем-то волнуются. Это так странно, ведь сам он волновался лишь о том, что голова кружится. Они говорят о чем-то своем, чужой шум затыкает иной. В подобной атмосфере не живешь, в ней дышишь и перемещаешься. Но бывает, что происходит и нечто новое. Бывает, что даже… Санс и не заметил, как прямо перед ним вышел некто, похожий на работника какой-нибудь лаборатории. Он и отпрыгнуть не успел, а через мгновение после столкновения послушалась сдержанная брань. Один небольшой плеск. — П-простите, — скелет использовал попытку проскользнуть под локтем и невероятно быстро уйти с места преступления, но чья-то рука очень ловко схватила его за рукав одежки, заставляя оставить надежду. — Хей, мелкий, не так быстро, — толчок в плечо заставляет развернуться, но Санс совершенно не желает смотреть в лицо этому монстру. Зато открывался прекрасный вид на заляпанную чем-то одежду. Чем-то жидким. — Куда спешишь?! — Н-н… — Вот что ты наделал, а? Одежду мне стирать собираешься? Повисло настолько неловкое молчание, что скелету захотелось просто провалиться под землю или хотя бы перемотать время, — лишь бы избежать этого малоприятного столкновения. Санс прямо-таки чувствовал, как яростный взгляд сверлит его насквозь, и, кажется, молчание могло бы продлиться еще долго, но… — Не трогайте моего брата! Маленькая ручонка дергает на себя и от чего-то… от изумления? взрослый выпускает скелета из своей хватки. Санс поднимает голову и впервые может рассмотреть того, кого толкнул. А потом он переводит взгляд и смотрит на Папайруса, яростно воззрившегося на «обидчика». — … Эээ. Эм. Чт… — Мы пойдем, хорошо? — с нажимом спрашивает неожиданный спаситель. «Что здесь происходит?!» — думает неожиданный «попаданец», готовый сгореть от стыда. Запачканный монстр выравнивается, и, прокашливаясь, ПРОСТО уходит, оставляя ничего не понимающего Санса и на удивление спокойного Папайруса. — Пошли, — говорит младший, хватая брата за запястье. И они уходят.

Капли льются, падают, разбиваются, как надежды и мечты, как жизни и попытки жить. Все проходит медленно, все проходит с болью, все проходит, как в тумане. Присутствие рядом близких — единственное, о чем он мог раньше лишь просить. И сейчас… даже когда послышалось это мерное сопение, костяное дитя лишь молило богов, каких не знало: пусть утро не заберет его. Папайрус сопит, положив руки на край потемневшей со временем ванной. Капли отбивают свой ритм. А Санс улыбается и вытирает соленые разводы с лица. Пожалуйста, пусть утро не заберет его. — И как тебя угораздило заснуть-то… братец…