Призраки Пустоты: Предчувствие Тьмы

      У Карлы Глифул давным-давно вошло в привычку ничего не спрашивать.       Когда ее сын Гидеон провозгласил себя телепатом, она молчала, хотя прекрасно понимала, что он всего лишь мошенник. Молчала потому, что знала: ее сын связался с чем-то потусторонним. Карла не верила в существование сверхъестественных сил ровно до тех пор, пока одна из них чуть не погубила ее. Это, а также смерть некогда любимого человека, сломило ее достаточно, чтобы выйти замуж за Бада Глифула, и в конце концов окончательно превратиться лишь в тень, послушно следующую за своей семьей.       Когда Гидеон связался с Биллом Шифром, а после едва не захватил власть над Гравити Фолз, Карла молчала. Молчала, потому что понимала, что снова всех подвела. Она не справилась с воспитанием сына, и тот вырос заносчивым, властолюбивым негодяем, думающим только о себе. Узнав, что он угодил в тюрьму, Карла лишь промолчала, потому что привыкла, что для мужа и сына она не существует. Лишь оставшись в одиночестве, она дала волю слезам, оплакивая участь как самого Гидеона, так и тех, кто пострадал от его злодеяний.       Даже когда начался Странногедон, Карла молчала. Молчала, потому что знала, что безумие Билла Шифра — меньшая из бед, которые могут обрушиться на их многострадальный мирок. Билл был чокнутым, но именно в его безумии заключалась его основная слабость. Он хотел не просто уничтожить своих врагов, но возвыситься над ними, сделать себе трон из их тел. Он хотел заставить Пайнсов ползать перед ним на коленях, и именно это в конце концов его и погубило.       Хотя никто, включая мужа и сына, об этом и не знал, Карла Глифул была единственным человеком, сумевшим заглянуть по ту сторону и остаться незамеченным. Давным-давно, когда она еще была молодой, она увидела в городском пустыре странную рябь, будто от жары, хотя случилось это в одну из ночей поздней осени. Заинтригованная, она подошла к ней, и увидела нечто, что можно было описать только как разрыв. Разрыв между мирами, который вел куда-то в кромешную тьму. То, что Карла увидела в нем, или, вернее, почувствовала, вселило в нее ужас, который поселился в девушке до конца ее дней. Из разлома на нее смотрело зло, чистое, первобытное зло, жаждущее уничтожить не только их мир, но и все живое во Вселенной.       И теперь, в новом особняке, ставшем их домом, Карла костями ощущало это зло. Оно смотрело на нее из дорогих картин, оставшихся после Нортвестов, им дышали сами стены, но ощутимей всего она чувствовала его из большой комнаты, в которой Гидеон запирался каждый день. Никто не знал что в ней, а сам Глифул строго-настрого запрещал в нее заглядывать, однако Карла догадывалась. Больше всего на свете ей хотелось накричать на сына, заставить его вернуться к ним, спасти его от этого зла, но она молчала. Молчала, потому что знала, что Гидеон все равно ее не послушает. Никто и никогда не слушал спятившую старуху.       — Гидеон! К тебе гости!       Мистер Глифул неуверенно постучал в тяжелую, вырезанную из черного дуба дверь, которая вела в запретную комнату. В последние дни Гидеон все чаще запирался в ней, и Бад мог поклясться, что время от времени слышал в ней и другой голос. Чужой, скрежещущий и говорящий на непонятном языке. Он не знал, с кем Гидеон связался на этот раз, и, по правде говоря, не хотел знать, поскольку воспоминания о Билле и Странногедоне все еще были свежи в его памяти.       Мистер Глифул постучал снова, и, не дождавшись ответа, приложил ухо к двери. До него донесся приглушенный голос Гидеона, который яростно спорил с кем-то, но также он услышал и другой звук. Странный, скрежещущий, совершенно противоестественный звук, который он не слышал ни разу в жизни. Прислушавшись, он с ужасом понял, что звук этот складывается в слова на языке, который, как он мог поклясться, никогда не существовал.       Услышав быстрые шаги, он торопливо отпрянул от двери, и всего через секунду она распахнулась. Карла успела лишь краем глаза увидеть массивное, причудливого вида металлическое сооружение у дальней стены, прежде чем Гидеон захлопнул дверь и наградил отца подозрительным взглядом. На нее он даже не обратил внимания; мать давно стала для него чем-то вроде предмета мебели.       — Ну? — сердито осведомился Гидеон. — Что еще за гости?       — Твои друзья, — Бад попытался было улыбнуться, но, не дождавшись ответа, скис. — Из тюрьмы. Мертвый Глаз и как там бишь его?       — Спасибо, отец! — Гидеон позволил себе улыбнуться. — Проводи их, пожалуйста, сюда, и оставь нас наедине.       Мистер Глифул послушно пошел к входной двери, а Гидеон прикрыл глаза, и вдохнул, пытаясь унять внезапно охватившую его дрожь. Вдруг он почувствовал что-то у себя за спиной, и резко обернулся, заставив Карлу резко одернуть руку, которой она почти коснулась его плеча. Медленно, неуверенно и впервые за пятнадцать лет, но она хотела коснуться сына. Поговорить с ним, сказать ему, что его новые друзья, обитающие на ТОЙ стороне, не принесут ему ничего, кроме бед. Впервые за долгие годы, пусть и со смесью изумления и раздражения, Гидеон смотрел на мать, а та, так долго мечтавшая о внимании со стороны семьи, старалась не встретиться с ним взглядом. От тягостной паузы их избавили гости в лице компании здоровяков, тащивших за собой молодую девушку в форме официантки, на голове которой был мешок.       — Ну, наконец-то! — фыркнул Гидеон, снова забывая о существовании матери. — Чего так долго? Вы всей толпой не могли поймать одну девчонку?       — Ха! Она дралась как кошка, — ответил громила с расцарапанной физиономией.       — Гидеон, ты ж сказал что завязал! — в голосе Мертвого Глаза слышалось явное неодобрение. — А теперь мы для тебя девчонок воруем. Что, просто пригласить ее на свидание для тебя слишком скучно?       Гидеон проигнорировал последнее заявление, и сдернул мешок с головы своей пленницы. Та набросилась на него, шипя словно кошка, однако Глифул даже глазом не моргнул; бывшие тюремные заключенные держали ее крепко.       — Гидеон, чтоб тебя, Глифул, ты что творишь?! — возмущенно вопила Пасифика Нортвест. — По какому праву твои ручные гориллы похитили меня на улице, связали и приволокли сюда?!       — Что ты сказала Дипперу Пайнсу о моей сделке с твоими родителями? — холодно спросил Гидеон, не обращая внимания на ее вопли.       — Что?!       — Что. Ты. Сказала. Дипперу. Про. Нашу. Сделку? — отчетливо повторил Гидеон. — И не надо врать, я знаю что это была ты. Больше некому…       — Да весь город знает про то, что ты облапошил моих родителей, Глифул! — отрезала Пасифика. — Если ты такой тупой, чтобы не понимать этого…       — Давай не будем скатываться до оскорблений, ладно? — поморщился тот. — В конце концов, мы с тобой взрослые люди.       Пасифика лишь фыркнула.       — И именно поэтому ты велел связать меня и похитить? Гидеон, ты хоть понимаешь во что ты вляпался?       — И во что же? — в голосе Глифула звучала неприкрытая насмешка, однако Пасифика не обратила на нее внимания.       — Я не знаю, почему ты так трясешься из-за сделки с моим отцом, после которой ты оставил его без гроша в кармане, но могу сказать, что трясешься ты зря. Никто не любит Нортвестов, и потому всем плевать на то, что ты облапошил моих родителей. Но, — блондинка мстительно улыбнулась, — за мое похищение ты и твоя шайка отправитесь обратно в тюрьму, можешь быть уверен. Как только Диппер об этом узнает…       — Диппер ни о чем уже не узнает. — спокойно откликнулся Гидеон.       — О чем это ты?       Вместо ответа Гидеон указал рукой на телевизор, по которому как раз крутили прямой репортаж из подвергшегося нападению Гончих Пустоты городка.       — …пока что единственное, что мы можем сказать об этих тварях совершенно точно — Билл тут ни при чем. Они выглядят ужасно, и ведут себя совершенно по хамски, но, кажется, еще не тронули ни единого жителя… Секундочку? Все твари вдруг побежали в одном направлении! Мы пока не уверены, но, кажется, они бегут к знаменитой Хижине Чудес. Могут ли эти чудовища быть всего лишь туристами из Преисподней?       Карлу колотило, но она не могла отвести взгляда от экрана. Всего одним глазком она заглянула в разлом между мирами, однако там, во мраке, ее ожидали именно эти чудовища, а также стоявшая за ними зловещая, темная сила. И теперь твари из ее кошмаров бродили по земле, отравляя все вокруг самим своим присутствием.       — Вот видишь? — мягко произнес Гидеон. — Скоро от Диппера останутся одни рожки да ножки, как и от всего этого городка. Уж эти твари позаботятся об этом. Отведите ее в подвал и заприте там, да понадежней! Я должен знать, кому еще она успела разболтать про руины и сделку с Нортвестами.       Бывшие бандиты посмотрели на него с нескрываемым неодобрением, но спорить не стали. Они с неожиданной для таких громил деликатностью взяли Пасифику, слишком потрясенную для того, чтобы сопротивляться, под руки, и повели ее по лестнице вниз, в сторону подвала. Гидеон мрачно посмотрел ей вслед, после чего перевел взгляд на экран телевизора, где все еще показывали кадры с отвратительными тварями, и, наконец, позволил себе победно улыбнуться. При этом он даже не заметил, как по щеке его матери скатилась одинокая слеза. Карла Глифул, как всегда, молчала, предпочитая не встревать в дела своего сына.       Молчала — и ненавидела себя за это.       Гидеон, как всегда не обращая на нее внимание, развернулся и снова скрылся в комнате за тяжелой резной дверью из черного дуба. Впервые за много дней, или даже недель, он улыбался, вот только улыбку эту едва ли можно было назвать приятной или же радостной. Комната, уставленная причудливыми предметами, была погружена в полумрак, и единственным источником света в нем был крупный, с человеческую голову размером желтый камень в стеклянном контейнере, который стоял в дальнем конце комнаты на высоком столе. Это не мог быть обычный топаз, потому что его цвет напоминал скорее солнце, чем драгоценность. И главное, он излучал мягкое, теплое свечение, особенно хорошо заметное в окружавшем его мраке.       Злорадство на лице Гидеона сменилось неуверенностью, а затем и растерянностью. Словно во сне он подошел к контейнеру, и на мгновение ему показалось, будто камень зовет его по имени, только этот голос, в отличие от слышанных им ранее, был более приятным. Более теплым. Более… светлым. Гидеон Глифул приложил обе ладони к стеклянной поверхности, за которой лежал минерал из другого мира, и на его лице, на которое падал излучаемый камнем желтоватый, похожий на солнечный, свет, появилось странное выражение.