В плену у ласковых туманов

Логан не строил стены, она складывалась сама. Из каждой пройденной мили, отделявшей его от столицы. Из неспешных дорожных разговоров о местах для ночлега, лошадиных подковах и особенностях камбрийской кухни. Из длинных прядей каштановых волос, небрежно обрезанных кинжалом, брошенных в костёр. По ту сторону стены осталась его невозможная любовь, предательство и трусливое бегство. По ту сторону остался лорд Логан, граф Дармана, с его жеребцами, актёрами и балами, с дуэлями, попойками и шлюхами, и до этого странного, бессмысленного существа было особенно далеко тому, кого звали сейчас Петером. Только оказалось, что и жизнь, с её простыми радостями, с теплом огня и вкусом свежего хлеба тоже осталась за стеной, и Петер не замечал повисшей над холмами радуги, как воду хлебал тёмный имбирный эль в уютной таверне и не отличал бараньей похлёбки от черствой овсяной лепёшки. Зато не было и боли, когда отдирал присохшие к ранам бинты, когда не вспоминал, не думал о милой родинке над верхней губой. Лишь на седьмой день пути, а может и на семнадцатый, Петер дней не считал, что-то шевельнулось у него в груди, там, где когда-то стучало сердце, тоже оставшееся за стеной. Целый день шли они по дороге, покрытой мелкой рыжей пылью, легкими облачками взлетавшей из-под лошадиных копыт. Слева насколько хватало глаз дрожала в мареве бескрайняя плоская степь, справа рваной раной вспарывал землю песчаный каньон. Он становился то глубже и уже, то мельче и шире, а в одном месте вдруг обернулся почти идеально круглой площадкой с отвесными стенами. На дне этой площадки, в беспорядочном непрекращающемся движении копошились рыжие существа, с высоты похожие на потерявших тропу муравьев. Логан заметил деревянные платформы, сооружения, похожие на осадные башни, и другие, по виду напоминающие требушеты. Всё на площадке приобрело одинаковый рыжий цвет, лошади, повозки, люди... Логан остановился, неожиданно взволнованный кошмарной картиной. – Что это? – спросил Логан у поравнявшегося с ним Дормунда. Горло внезапно пересохло, и слова дались ему с трудом. – Рудники, – проговорил командир их отряда, протягивая ему кожаную флягу. Логан глотнул глубоко и длинно. – Я думал, они под землёй... – Так и есть, большинство под землёй. У этих - лёгкая работа. Дети, старики, омеги. Под землёй действительно задница черной Бадб. Многие никогда не поднимаются на поверхность – сил не хватает. Так под землёй и спят, и едят, и спину гнут. И хоронят их там же, сбрасывают тела в отработанные штольни. – Откуда ты знаешь это? – спросил Логан, возвращая фляжку. – Два года в охране работал, Петер. На этом вот самом руднике. А потом понял: нельзя в таком месте человеком остаться. Или зверем станешь, или с катушек съедешь. Вот и ушёл. Они продолжили свой путь, и вскоре кошмарное место скрылось из вида. Но Логан отчего-то не мог забыть этого рыжего муравейника, человеческой массы, копошащейся на самом дне безнадежного существования. Он подумал о том, что никогда не видел настоящего человеческого несчастья, не воевал, не бывал в плену. Ты убивал, напомнил он себе. Платил виру, и никогда, ни разу не осознавал до конца ужаса совершенного поступка. Никогда не думал: вот был человек, молодой альфа, мечтал о славе, о карьере или о милом омеге, вот съел он на завтрак овсяные оладьи с повидлом, поцеловал на прощание руку папе и пошёл на дуэльную арену, где некто граф Дарман ждал его, немного скучая, а может быть досадуя, что нелепая случайность отвлекает его от соколиной охоты с наследным принцем, а он ведь как раз купил наилучшего в столице сокола... А через десять минут секунданты завернут молодого альфу в плащ и положат на повозку, чтобы отвезти домой, к папе, а граф, даже не смыв крови с рук, прыгнет в седло, а вдруг ещё успеет на охоту, ведь в свите принца все пьяницы и забияки, они никуда и никогда не выезжают вовремя... Неужели это был он? Логан не знал, что изменилось с тех пор и отчего ему вдруг стало так нестерпимо жалко этого альфу, всех альф, и всех людей в страшном ржавом котловане, и каждого из их отряда, ведь на них могут напасть, и тогда прольётся кровь. Ночью ему не спалось. Он заставил себя лежать неподвижно, дышать глубоко, чтобы утихомирить беспорядочно дрожащее сердце, и, вероятно, Дормунд принял Логана за спящего. Из-под опущенных ресниц наблюдал Логан, как командир тихонько выбирается из походной постели, бесшумно натягивает сапоги, идёт через спящий лагерь и через несколько мгновений исчезает за невидимой в темноте каменистой грядой. Логан посчитал про себя до двадцати и так же бесшумно отправился за ним следом. Он услышал голоса, лишь подойдя совсем близко, а ещё раньше почувствовал запах давно не мытого тела и старого пота, и ещё чего-то горького и словно больного. Осторожно выглянул из-за камня, но увидел лишь неясные тени, черные на черном. Послышался голос Дормунда: – Сто золотых, ты в уме, Ховен? Откуда у меня? Купец нас всех нанял за сто двадцать, дал половину вперёд, из неё моя – треть. Вот и считай. Это все, что у меня есть, двадцать монет. Отдам их тебе, с чем останусь? – Так и ты меня пойми, Дор, – прогудел странный голос, так прозвучал, будто говоривший не использовал для речи ни языка, ни губ. – Мор у нас, кровянка. Черные бараки переполнены. Последние монеты, сколько было, за лекарство отдал. А мне их кормить, ведь хозяин только работающих кормит, сам же это помнишь, да?.. А там омежки да дети, смотреть нет сил, душа воет. Не упирался бы я так, не для себя же... – И мне жалко больных, Ховен, и я бы помог, но нет у меня столько. Не то что столько, даже и близко к тому нету. Что же нам теперь зазря погибать? Сколько я твоих людей положу, пока они меня на куски порвут? – Мы не люди, Дор. Мы – язвы земли. Сколько ни положишь, никто считать не будет... – У меня хорошие бойцы, и много... – Семеро, – перебил Ховен со звуком, похожим на кашель. – Трое горцев, здоровенный детина, Кот и Лис... Лис сейчас подслушивает нас, вот за тем камнем... Голоса смолкли. Скрываться стало глупо, и Логан поднялся в рост, небрежно потянулся, будто разминая усталую спину, а на самом деле показывая пустые руки. Осторожно ступая по невидимым в темноте камням, подошёл, встал рядом с Дормундом. – Прости, командир, не хотел мешать. – Ладно, может и к лучшему, – не обиделся капитан. – Вот, знакомься, это Ховен, тоже вроде капитана. Только отряд у него другой, и служба другая. Логан угадал в темноте протянутую руку. Рукопожатие вышло странным: на руке Ховена явно не хватало пальцев, да и те, что были, казались скрюченными корнями. – Рад знакомству, меня зовут Петер. – Я буду звать тебя Лис. Так вот, Лис, или твой командир заплатит мне сто монет, или пять сотен нелюдей порвут вас в клочья, ещё даже до рассвета. А потом мы освежуем то, что останется от ваших туш, и целую неделю в наших черных бараках будет пир. Что скажешь? Логан поверил уродцу, не испугался, а просто поверил. В отряде он держался особняком и ни с кем, кроме Дормунда, не говорил. Разве что с Арраном, добродушным великаном, который находил общий язык со всеми... Но отчего-то мысль о том, что никто из них не увидит рассвета, показалась Логану невыносимой. Да ещё дети и омеги, голодающие, больные... В поясе под рубашкой держал он две сотни монет. Разве могло им быть лучшее применение? Это не павлин и не театральный зал, снятый для него одного... – У меня есть сотня, почтенный Ховен. Прими её с миром, твоя нужда больше моей. Было довольно сложно в темноте отсчитать десять монет по десять крон каждая, да так, чтоб непонятно было, что это не последние, но Логан справился с блеском. Ховен довольно долго копался в темноте, но в конце концов проговорил: – Иди с миром, Дор. И ты, Лис. Считай, что у тебя друзей прибавилось. Молча вернулись они в лагерь. Неожиданно Дормунд устроился прямо на земле, рядом с Логаном, а через минуту тихо, одним дыханием проговорил: – Приготовь оружие. Не спать. Они нападут, как только начнёт светать. Логан ничего не понял. Как это нападут? Ведь он откупился, заплатил огромную сумму! Капитан между тем продолжал: – Они пустят вперёд детей и омег. Не вздумай жалеть. Самые дикие звери... Логан наблюдал, как, двигаясь бесшумной тенью, Дормунд сумел разбудить всех стражников. В груди ворочалась липкая боль, и Логан признал в ней страх, непривычное, странное чувство. Нет, он боялся не смерти, не боли, ему просто было страшно, что все закончится не так, как должно, что произойдёт большая ошибка и будет в ней его, Логана, вина... Дормунд ошибся, они атаковали затемно. Кто-то крикнул на дальнем конце лагеря, ярко полыхнул костёр, и все они оказались на ногах, с оружием в руках, неплотным кольцом охватив сжавшихся у костра купца и его семью. А потом Логан увидел их, непохожих на людей, с голодными провалами распахнутых в крике ртов, с рыжими лохмотьями на костлявых телах, с дубинками, кирками, заострёнными палками... Но и с мечами, и с кинжалами, с животной безумной яростью. Логан взмахнул клинками, широко раскинув руки, лезвия разошлись двумя серебряными дугами, разрубая мягкое и тёплое. Что-то ударило его в плечо, камень, понял Логан, их забрасывают камнями с расстояния. Страшно хотелось броситься в темноту, туда, где копошилась рыжая безликая масса, но нужно было держать оборону, ведь в первый раз бился Логан не за себя. И с этой мыслью неожиданно пришёл мир, и враги перестали быть омегами и детьми, доведёнными до безумия нечеловеческим существованием, они оказались просто врагами. Просто остро отточенное лезвие полоснуло по руке, взмахнувшей топором, и прошло насквозь, и тело с воем покатилось под ноги. Просто острие клинка вошло в шею над острым кадыком, и в неверном свете костра кровь показалась черной. Просто сплошной клубок тел бросился на него, пытаясь сбить с ног, но он успел первым, покатившись им под ноги, и встал лицом к новым врагам, а прежние остались лежать на земле... Просто стало тихо, и серый предрассветный сумрак разбавил темноту, и некого стало убивать. Они потеряли двоих горцев и добряк Арран получил такие раны, с которыми не живут. Его уложили на повозку купца, мертвых горцев тоже забрали с собой, рыжих оставили. Их было много, немыслимо много, и Логан не понимал, зачем нужна была их смерть. Отряд спешил подальше уйти от опасного места, на обед не останавливались, перекусили в седле. Измучавшись, Логан все же подъехал к Дормунду, тот сделал ему знак задержаться. Дождавшись, когда остальной отряд пройдёт чуть дальше, Логан обратился к капитану: – Почему, Дормунд? Ведь я заплатил... – Заплатил, милорд, какое счастье, День Огня и свечку тебе в жопу! – непонятно выругался капитан. – Я десять лет езжу по этой дороге и никогда больше пятнадцати золотых не платил, десять-двенадцать обычно. А тут ты, благодетель сраный, со своей сотней! Да он таких денег в глаза не видел. А ты просто так, взял и отвалил. Значит не последние, да? Есть ещё? Смотри в глаза! Есть? Логан кивнул, да, есть... – Ну вот, он и решился. Обычно ему выгодно оставить меня в живых, чтоб я опять сюда вернулся, и снова с денежкой. Но ты ему другой выход показал. Столько монет, сколько я за десять лет не принесу. Ты знаешь, что этой дорогой почти никто и не ездит? А в объезд крюк в пятьдесят лиг, да переправа через Авон, а там очередь на паром на пять дней, и тоже дерут в три шкуры... Но теперь и мне сюда дорога закрыта, премного благодарствуем, милорд, за вашу щедрость. – Пусть, – упрямо проговорил Логан. – У них нужда похуже нашей, мор. – Да когда у него мора не было! – всплеснул руками Дормунд. – Это рудники, ваша милость. Тут что ни день или мор, или голод, не засуха, так наводнение, обвал, землетрясение, все сразу. Это жопа черной Бадб на земле и при жизни! А ты говоришь, мор. – Я думал... – начал Логан, но командир перебил его желчным: – А ты не думай! Нет у тебя такого таланта. Вот мечами ты машешь знатно, этим и занимайся. Думанье другим оставь! Они ехали молча, Дормунд – вскипая негодованием, Логан – постепенно осознавая свою глупость. Потом он сказал, непонятно для чего: – Я тоже должен был на рудники... – Да ну? – удивился капитан. – Я думал, вашего брата не посылают. И за что же? – За долги. – И что, много? – поинтересовался Дормунд. Логан ответил: – Двадцать семь тысяч... – Да ладно! – фыркнул альфа. – Не хочешь говорить, не надо, мне-то какое дело. Логан и сам не слишком поверил. Впрочем, какая разница, ведь того человека не было больше на свете, и Логан не понимал его поступков и не жалел о нем. Заночевали в королевской крепости, в длинном бараке за покосившимся деревянным палисадом. Там же сложили крад и проводили горцев в чертоги Бадб. Арран был ещё жив, и его оставили в крепости. Путь продолжался. Дормунд беспокоился, потери были велики, а до Кернива ещё ехать и ехать. Тогда Логан стал учить сыновей купца щиту и пике, ради развлечения, но и для пользы дела. Ясно, что сильного противника беты не остановят, но отпугнуть всякий сброд могли бы. Неожиданно к урокам присоединился странный пависец, так и не расставшийся со своей маской, и дело приняло другой, более занятный оборот. Теперь Логан в паре с Улыбающимся Котом мог показывать приём, а потом беты повторяли его с обоими учителями. Обычно дело кончалось потешным боем Логана с Котом, и силы противников оказались примерно равны. Логан проигрывал так же часто, как и побеждал, и всегда просил Кота повторить победивший его приём, чтобы потом обкатать его с бетами. Сыновей купца звали Кай и Костер, и были они погодками, очень похожими друг на друга, причём младший, семнадцатилетний Костер, был выше брата и шире его в плечах. Дормунду удалось завербовать ещё двоих наемников, одного из которых он знал прежде, а за другого поручился знакомый. Однажды после обычного урока они вызвали на потешный бой Логана и Кота. Бой оказался до обидного коротким. Кай и Костер в восторге хлопали учителей по плечам, но Дормунд смотрел настороженно. Логан решил, что это не волнует его. В своей новой жизни он стал убийцей. Он был им и раньше, но теперь он был только убийцей и никем другим, а значит и умереть ему предстояло на клинке. Это устраивало его как нельзя лучше. Через широкий ленивый Авон они переехали по мосту, построенному ещё при императоре Иллархане сразу после имперской аннексии Камбрии. На мосту три повозки могли бы идти бок о бок, и ещё осталось бы место для всадников, только кто бы им позволил: ровно в центре, на равном расстоянии конными статуями застыли стражи моста. Логан не смог побороть искушение, подъехал к высоким, по лошадиную холку, перилам и посмотрел на медленное течение далеко внизу, ощущая живое и весёлое желание рухнуть в серую глубину. А по ту сторону моста лежала Камбрия и на вид ничем не отличалась от Лотиана.