В плену у ласковых туманов

Впрочем, различия все же были. Гелиатская империя наводила свои порядки, одинаковые во всех провинциях. Купец со свитой останавливался на новых постоялых дворах, принадлежащих Империи и построенных по одному плану. По пути им попадались крепости легионов, аккуратные строения, окружённые рвом и каменной стеной, каждая крепость - точная копия предыдущей. Дороги и городские улицы патрулировали гелиатские дозоры в одинаковых черных доспехах и с одинаковым же оружием. На десятый день пути по камбрийской земле изменился и ландшафт: долина уступила место предгорьям с быстрыми реками между поросшими лесом холмами. Логан никогда не видел гор, и далёкие серебристые вершины, крышами небесных храмов изломавшие горизонт, показались ему иллюзией, грандиозной декорацией божественного спектакля. Ночи становились все холоднее, а звезды - ярче и как будто ближе, и воздух обжигал пронзительной чистотой, и особенно уютно поднимался над чужими крышами сизый каминный дымок. Зима наступила неожиданно. Просто однажды утром, выйдя на крыльцо очередного по-имперски безликого постоялого двора, Логан не узнал окружавшего его мира. Под толстым слоем пушистого, нестерпимо белого снега, под белым небом над белыми крышами новый день казался чистым холстом, ещё не тронутым кистью художника. С неожиданной болью представил Логан на нетронутом снегу цепочку узких следов, по которым так хотелось бы побежать, чтобы догнать и прижать к груди любимого, и расцеловать щеки, тронутые морозным румянцем... Дормунд повел весь отряд на рынок за зимней одеждой, и Логан купил себе войлочные сапоги на кожаной подошве, рукавицы, плащ, подбитый волчьей шерстью, и волчью же пушистую шапку. Посоветовавшись с Дормундом, он купил такие же шапки и рукавицы всем наемникам. – Помните, – говорил командир, раздавая неожиданные анонимные подарки, – чтобы спастись от холода, надо держать в тепле руки, ноги и голову. Холод не беспокоил Логана, хотя никогда он не видел такой морозной и снежной зимы. Казалось ему, что их отряд сбился с пути, потерялся в одинаковых днях бесконечной дороги, петляющей в складках заснеженных гор. Когда День Огня застал их в большой богатой деревне у самого перевала, Логан даже удивился: неужели и трех месяцев не прошло с тех пор, как покинул он столицу? А казалось, полжизни осталось позади... Праздновали в шумной переполненной таверне, где супруг купца, полный молчаливый омега, робея, раздал подарки: шерстяные носки и варежки, вязаные красной и синей ниткой, и серебряную крону на каждого. Тёплые вещи были приняты с благодарностью: за крохотными окошками таверны бушевала пурга. Дормунд предупредил: последний раз ночуют они под крышей. Следующее жильё встретится им лишь после перевала, через неделю трудного пути. Перевал назывался поэтично: Поющее Эхо, но Логану показалось, что эхо скорее воет, чем поёт. Каждый порыв ветра, отражаясь от черных скал с оскалом острых вершин, отзывался пронзительным и тоскливым звуком, долго не утихающим в темноте глубоких расселин. Узкая дорога прижималась к крутым склонам на самом краю бездны, лошади по брюхо проваливались в снег, неуклюжая повозка купца увязала в сугробах. Для ночевки выбирали участки дороги пошире, накрывали лошадей попонами, укладывались спать у стены, стараясь не слушать, как воет в темноте промерзшее Эхо, как заливается безумным смехом и скулит бездомным щенком, как тихо и жалобно плачет в карете испуганный купеческий омега. С погодой им, можно сказать, повезло, метель улеглась, лишь иногда с серого низкого неба срывались мелкие снежинки. Дормунд так и сказал у чахлого вечернего костра: повезло, лавины не будет. И ошибся, лавина сошла следующим утром. Логан проснулся в серой предрассветной полутьме от странного глухого гула, напоминавшего дальний раскат грома, и, оглянувшись, заметил тонкий снежный ручеёк, стекающий по крутому склону чуть дальше по дороге, а потом закричал Дормунд, заметались испуганные лошади, ручеёк превратился в бешеный поток и воздух наполнился мелкой снежной пылью. А когда пыль рассеялась, стало понятно, что дорога похоронена под снежной горой, сравнявшей склон с обрывом. – Оружие к бою! – крикнул Дормунд, вытягивая из ножен клинок. В светлеющем воздухе просвистела первая стрела. Не дожидаясь команды, они прижались к склону. Лошадь со стрелой в шее завизжала почти по-человечески, встав на дыбы, сорвалась в пропасть. Несколько стрел с глухим стуком вонзились в стены повозки, пробив тонкое дерево, в повозке испуганно закричал омега. Купец рявкнул на супруга, и тот притих. И в наступившей тишине отчетливо послышался новый звук: скрип снега под чьими-то неторопливыми шагами. Вскоре они показались на дороге, и было их с десяток, одетых в мех и шкуры, вооруженных дубинками и охотничьими рогатинами. Логан оглянулся, с пьяным удовольствием вдыхая морозный вкусный воздух: впереди засыпанная лавиной дорога, позади - враги, уверенные в себе и спокойные, вверху - невидимые лучники, натянутая до уха тетива, зазубренные стальные наконечники, внизу - пропасть с воющим ветром на далеком дне, а над врагами и лучниками, над лавиной и черным обрывом морозный рассвет уже окрасил вершины малиновым румянцем. Хороший день для смерти, подумал Логан. Рано или поздно придётся, отчего же не сегодня. А когда враги подошли совсем близко к повозке, Логан, сам того не ожидая, уронил с плеч тяжёлый плащ и бросился вперёд, покатился по снегу, в хмельной радости едва заметив, как острое жало вошло в голень, как задела плечо огненная плеть, и снег под ним окрасился алым. За повозкой встал, вскинув перед собой клинки, как раз вовремя, чтобы увернуться от удара дубинки и нанести ответный. Сталь вспорола мягкое и влажное, снова плеснуло красным на белое, тело грузно осело на снег, и тёмные фигуры выросли перед Логаном, много, слишком много, и негде им было развернуться на узкой дороге... Свистели стрелы, визжал в повозке омега, а страха не было, лишь досада, что одному не справиться, а значит и стражник из него тоже никудышный, хуже и быть не может. Но один из разбойников с криком схватился за горло, разорванное метательным ножом, и сорвался в пропасть, забрав с собой хорошее оружие, а кто-то встал рядом с Логаном и заорал: "Двигайся, Петер, не стой на месте". Логан заметил кошачью маску в самом месиве звериных шкур и бросился на помощь. Люди-звери исчезли так же внезапно, как и появились, пропали за поворотом горной дороги, и стрелы перестали падать с неба. Они потеряли двоих: горца и старшего из наемников Дормунда. Впрочем, потеряли и младшего: он оказался трусом и в бой не вступил. Его не замечали, когда разгребали завал, когда без особых церемоний сбрасывали трупы с обрыва, когда перевязывали раны. Логану досталось больше других. Стрелу, застрявшую в голени, вытащить не удалось: мешал зазубренный наконечник. Пришлось протолкнуть стрелу вперёд, пронзить голень и сломать древко. От боли Логан потерял сознание и не почувствовал, как Дормунд вырвал вторую стрелу из его бока и залил рану огненной камбрийской настойкой. Логан не заметил, как и когда получил эту рану. Кое-как расчистили дорогу, продолжили путь. Дормунд спешил как можно скорее покинуть опасное место. Остановились лишь в полной темноте, выставили караулы, причём Кай и Костер тоже несли стражу. Утром исчез младший наёмник. Его исчезновения дружно не заметили. Их осталось трое, беты не в счёт. Дальнейший путь не запомнился Логану. Не было ни ночи, ни дня, лишь алая кровь на белом снегу, лишь сброшенное в пропасть израненное тело Кота, лишь боль и усталость. Злым огнем полыхала рана в боку, задубела от крови одежда, и лишь в бою просыпалась в измученном теле жадная нервная сила. В прочее же время силы едва хватало на то, чтобы держаться в седле. Вскоре и это стало для Логана невозможным. К тому времени они уже миновали наивысшую точку перевала и начали крутой спуск. Лошадиные копыта скользили в неверном снегу, тающем днём, замерзающем за ночь, и разум Логана все чаще покидал больное тело, и тогда казалось ему, что вороной черной Бадб кружит он над тропой и видит неповоротливую повозку, мрачного Дормунда верхом на рыжем жеребце, и себя самого, тряпичной куклой оседающего на землю. Пальцы судорожно цеплялись за лошадиную гриву, небо голубым колоколом гудело над головой, горячее и липкое стекало по бедру, и хотелось лишь одного: не подниматься с прохладного снега, не видеть, не знать, не помнить... Он даже не заметил, когда переменилось его положение, с какого дня пути вместо синего неба задрожал над его головой тошнотворно подвижный потолок повозки, лишь смутно удивился, отчего он жив ещё. Однажды вечером на привале заметил с полдюжины воинов в одинаковых черных доспехах и почувствовал облегчение: купцу удалось обзавестись имперским эскортом, а значит в его услугах больше не нуждались, и, стало быть, он никого не мог уже подвести. Осталось умереть или выжить, Логан не знал больше разницы, ничего не хотел и ничего не боялся. А потом произошла ещё одна перемена, после которой его никак не хотели оставить в покое, поили горькой дрянью, вонзали в израненный бок острые жала, прижигали то ли огнём, то ли льдом. Заботливые руки касались его, нежные и добрые, омежьи руки, и от этих прикосновений хотелось плакать и, позабыв обо всем, лететь на край земли, чтобы ещё раз, последний раз увидеть, как тонкие пальцы заправляют за ухо светлую прядь... В горячечных снах, в лихорадочном бреду Логан видел его, и звал по имени, и умолял о прощении, но ускользал желанный образ, оставляя после себя лишь страшную пустоту и горечь невыносимой потери... Воспоминания смешивались с фантазиями, странные видения поднимались со дна умирающего рассудка: черный жеребец с белым огнем вместо гривы, омега с клубком змей во чреве, двое альф, связанные тёмными венами, как веревками... Две тени, огромные и ужасные, вставали у его изголовья. Богиня в алых одеждах касалась его пылающего лба, в голосе её звучала ледяная вечность: "Не спеши, сестра. Он ещё мой." Богиня в черном спокойно складывала на животе руки-крылья: "Мне все одно. Я своё возьму"... Однажды утром он проснулся и увидел над головой полог кровати, складки тяжёлой ткани, синей с золотыми звёздами. Ему удалось приподняться на локте и оглядеться. Он увидел светлую комнату, устроенную с простым уютом, окошко, закрытое разноцветными стеклянными ромбами, пожилого незнакомого омегу, дремлющего в кресле у кровати. Повинуясь внезапному нестерпимому желанию, он попытался встать, но ладони бессильно скользили по гладкой простыне и заваливалось на бок непослушное, страшно тяжёлое тело. Его возня разбудила омегу, тот всплеснул пухлыми руками, испуганно залопотал что-то непонятное, и Логан несказанно удивился: впервые он слышал чужой язык, впервые уехал в такую даль, где люди не говорили на языке древней Альбы, праматери всех цивилизованных земель. Жестами не совсем приличными удалось объяснить свою нужду, и омега понял, и помог. А потом стало так блаженно хорошо, так тепло и по-домашнему уютно, что Логан снова заснул и проснулся лишь через сутки, или через год, кто же считает время в таком хорошем месте. У кровати сидел Костер и с непонятной целью вертел в руке Логанов кинжал, и Логану стало смешно от того, как засмущался бета, застигнутый за странным занятием, с чужим оружием в руках. От Костера узнал он новости: спустившись с перевала, они встретили гелиатский патруль, который проводил их в крепость легиона. Там их выслушали, посочувствовали потерям и выделили конвой. Предложили оставить в крепости Логана, но купец ответил отказом. Он решил, что обязан Логану жизнью, а значит должен о нем позаботиться. Так попал он в дом купца, где самые лучшие лекари Кернива выводили яд из его загноившейся раны и поили восстанавливающими силы отварами, и обкуривали его благовониями, освященными на алтаре матери Дон. Дормунд задержался ненадолго, а потом снова отправился в путь с караваном, нанявшись простым охранником. Много странного нашёл Логан в Керниве. Матушку Мону называли здесь Дон, а Бадб оставалась Бадб, но храмы ей не строили и именем её лишь ругались. Мертвых здесь не сжигали, а закапывали в землю, и Логану становилось не по себе при мыслях о том, что такая же участь ожидала и его, случись ему все же отдать концы в этом странном краю. Купец и его супруг навещали его по несколько раз в день, Костер и Кай забегали и того чаще, и ни на минуту не оставался Логан один, окружённый непривычной для него заботой. Медленно, так медленно возвращались к нему силы. Лишь через неделю после пробуждения смог он сесть на постели, ещё через три дня - встать, и то крепкий Костер почти что нёс его на руках. Но с каждым днём удавалось Логану пройти чуть дальше, опираться на руку друга чуть меньше, оставаться на ногах чуть дольше. Медленно, трудно возвращалась к нему жизнь. А вместе с жизнью – тревожное ощущение неправильности происходящего, болезненное осознание своего места. И его, Логана, место было, конечно, не здесь. Не в весеннем саду с первыми нарциссами на грядках, не в просторном и уютном доме богатого купца, не в дальней стране, где люди говорили на странном языке. Его место было там, где его омега носил под сердцем их сына, опозоренный, отвергнутый, одинокий в своём горе и в своей радости. Логан не знал, как обезопасить себя от могущественных врагов, как защититься от канцлера, желающего ему смерти, от гнева неудержимого принца Эллара. Он просто знал, что должен найти выход, обязан распутать клубок лжи и предательства, чего бы это ни стоило. А для этого нужно было вернуть себе силы. И с каждым днём Логан шёл чуть дальше, оставался на ногах чуть дольше... Он стал выходить к обеду, поражая домочадцев изысканными манерами, не замечая производимого им эффекта. После обеда Логан с купцом пили мёд на кленовой веранде, куда не позволялось войти без приглашения главы дома. Говорили на общие темы, вежливо обходя важное и болезненное. Но однажды купец отошёл от правил, обратился к собеседнику прямо: – Петер, я вижу, вы не тот, за кого себя выдаёте. Но мне это все равно. Я видел вас в деле и мнение своё составил о вас. Поэтому я хочу сделать вам предложение, которое делаю людям нечасто. Станьте частью моего дома. Как – на ваше усмотрение. Можете взять в супруги кого-то из моих племянников, их у меня немерено, и каждый вам глазки строит. Или станьте капитаном моей стражи. У меня правда есть уже капитан, но он подвинется для вас, если хотите. А хотите, учите боевому искусству моих людей, вы лучше их всех, вместе взятых, хотя каждый из них тоже хорош. Мы можем открыть вам школу, привлечь учеников из других семей. Подумайте, что вам больше по нраву. Скажу честно, был бы у меня сын-омега, и его бы вам предложил, не задумываясь. – Вы оказали мне огромную честь, мастер Хьюэл, – ответил Логан. Слова сами собой лились с его губ, из его груди, из самого сердца. – Но я должен вернуться в Лотгард. Я оставил там омегу, без которого нет мне жизни. Он носит нашего ребёнка. Теперь я уже не понимаю, как мог я уйти, бросить его одного. Но я это сделал, и нет мне прощения. Мне кажется, для того матушка Мона и сберегла мою жизнь, чтобы я понял это. И вернулся к нему... – Ну что ж, может быть, может быть... – вздохнул купец. – Кто я такой, чтобы спорить с матерью всего живого. Но знайте одно, если что-то пойдёт не так, а это часто случается в жизни, у вас есть куда вернуться. Я обязан вам жизнью: моей, супруга, сыновей. Я долгов не забываю, в этом моя честь, купеческая честь, а другой нет у меня. Слишком чувствительным стал Логан, от болезни, не иначе. Прогоняя с глаз стыдные слёзы, он ответил: – Мастер Хьюэл, хотел бы я, чтобы мой отец был человеком вашей величины. Скажите мне, как лучше добраться до Лотгарда? Учитывая моё плачевное состояние. – На корабле, конечно, – пожал плечами купец, и Логан с удивлением заметил его искреннее разочарование. – Я дам вам эскорт, проводить в Данхэйм, оттуда корабли идут во все концы света. И оплачу ваш проезд, само собой... – Спасибо, но не стоит, мастер Хьюэл. У меня есть определённые сбережения... – Целы ваши сбережения, не беспокойтесь, – хитро улыбнулся купец. – Вот что значит голубая кровь, целое состояние, а вы и не вспомнили. Да ещё Дормунд вам оставил сорок золотых, из тех, что я ему заплатил. Все цело, все у меня. Каждый день немного дальше, чуть дольше. На праздник Белтэйна смешливые омеги вешали Логану на шею душистые гирлянды, и тогда он решил: завтра в путь. Пусть дрожат колени и руки забыли, как держать эфес, пусть темно в глазах, если встать слишком резко, пора. Желание увидеть Элинора становилось потребностью, острой, как жажда. Назавтра выйти не получилось, тронулись в путь лишь через три дня. Весёлый Костер с криком и руганью выбил себе честь проводить гостя до Данхэйма. Логан сидел в седле и впервые за многие месяцы чувствовал себя живым, а ехали они медленно, потому что позади пылила повозка, навязанная мастером Хьюэлом на тот случай, если Логан устанет и предпочтёт комфорт. Логан уставал до полного отупения, до черных мошек в глазах, но оставался в седле и в повозку не сел ни разу. Каждый день на шаг дальше... А в Данхэйме ему повезло: подходящий корабль под имперским флагом уходил в Лотгард следующим утром. Логан даже не стал селиться на постоялом дворе, сразу отнёс вещи на борт. Впрочем, и вещей тех было – одна седельная сума. Да правда ещё жеребец, тот самый, белогривый, проделавший весь путь от Лотгарда до Кернива. Прощание вышло коротким и тёплым. В непонятном порыве, неизвестно для чего, Логан открыл Костеру своё настоящее имя. Просто это показалось ему правильным и важным. А вдруг он ещё вернётся в Кернив, и, если будет на то воля Матушки, вернётся не один?..