Жизнь - не аниме. Бьет ключом, и всё по голове

      После фееричного выступления и запугивания Канадой Эрика дрожала и дергалась от каждого шороха. Очень уж она боялась обернуться и увидеть прозрачного мальчика. Ради реабилитации (а заодно и части наказания) её отправили гулять по немецким просторам с Японией. Точнее, ходить с ним как собачка, чтобы в случае чего переводить на универсальный диалект. Смертным он неизвестен, а Кику не знает немецкого. Девушка была недовольна, но выполнять приказ отправилась без пререканий, и даже с некой долей радости. Она считала, что легко отделалась. А то с сурового родственничка станется отходить её хлыстом по всем доступным местам.       Сплавив свою пышногрудую проблему Японии и выпроводив обоих на экскурсию по достопримечательностям, Людвиг устало опустился в кресло и поставил перед собой три стакана. Среди стран новости быстро разлетаются, Америка наверняка уже всем растрепал, что случилось на собрании. Значит, скоро к нему придёт гость. Друг, готовый помочь пережить такой позор.       С самого детства Германия перенял от старшего брата простую философию. Хочешь расслабиться — разбей кому-то лицо и выпей. Помимо братьев Байлшмидт данного принципа придерживался только Россия. Учитывая уровень стресса при работе, когда ты страна, расслабляться надо часто. Именно поэтому Россия если и не был Пруссии с Германией другом, то во-всяком случае являлся хорошим товарищем. Без его компании Байлшмидтовские семейные посиделки были бы вечерами одинокого алкоголизма. А ещё в его стране была распространена такая забава как кулачный бой. В общем, отношения у них были неплохие. Ведь Империя Зла — это имидж, самому Брагинскому необходимый как козе баян, но поддерживаемый по требованию его начальников. Из-за этого имиджа Россия был одинок. Найти собутыльника, чтобы не спиваться в одиночестве ему было просто невозможно. Все боялись. Те немногие, у кого не тряслись колени от одного его имени устойчивостью к спиртному не отличались. Гилберт и Людвиг стали в этом плане очень приятной отдушиной. Россия искренне считал их своими друзьями, если не членами семьи. Ведь даже во время войн они умудрялись выкроить часок, чтобы побыть просто людьми, забыть об идиотских противоречиях их боссов и просто пожаловаться на жизнь. А ещё Иван отличался особенным чувством юмора. Как-то раз после пятнадцатого брудершафта он вручил Байлшмидтам паспорта с гражданством своей страны. Согласно этим документам братья были Гилбертом и Людвигом Брагинскими. Кроме того, Германия, будучи значительно младше, удостоился отчества Иванович. Россия с милой улыбкой объяснил это своим прозвищем. Россия-матушка. Пруссия до сих пор припоминает. Кстати, именно к Калининграду Иван привязался особенно крепко. И скучал в своём пустом особняке, так что его визит был вероятен на сто процентов. И помочь успокоиться после выступления Либеландии, и с Гилбертом повидаться. Вот насчёт последнего Людвиг не возражал совсем. В присутствии России Калининград вёл себя в разы приличнее.       Гость впорхнул в дом братьев-немцев лёгкой походкой, позвякивая своим комплектом ключей. Оценив ситуацию (читай — увидев подготовленные стаканы и кислую мину Германии), Россия жестом фокусника выудил из-за пазухи бутылку золотистой жидкости.       — Знакомьтесь, это медовуха. Мой традиционный напиток.       — А чего не водка? — устало поинтересовался Германия, даже не поднимая головы.       — Фи, товарищ Фриц, какой вы стереотипный, — наигранно обиделся Брагинский и поставил перед «товарищем Фрицем» пластмассовую фигурку, — Я, по-вашему, так выгляжу, что ли?       Людвиг поднял голову и посмотрел на изделие. Китай такие штампует тоннами. Фигурка представляла собой танцующего медведя в шапке-ушанке с красной звездой и в шарфе, подозрительно похожем на шарф России. В одной лапе зверь сжимал балалайку, в другой бутылку водки. Сия композиция крепилась к белой подставке, на которой объемным шрифтом значилось «Превед!» Покуда Людвиг осознавал тонкость российского юмора, Иван во всю мощь своего молодецкого горла заорал в потолок:       — Чердак-чердак, повернись к Ване передом, к остальным задом, яви мне Калининградушку!       На чердаке что-то громыхнуло, раздались непереводимые на универсальный диалект немецкие идиоматические выражения. Спустя ровно сорок одну секунду растрепанный Гилберт в своей старой парадной форме со съехавшей на бок треуголкой стоял перед братом и гостем по стойке смирно.       — Товарищ Брагинский, разрешите доложить! Великий Офицер Байлшмидт к уничтожению стратегических запасов горячительного готов! — и громко засмеялся, довольный собственной шуткой. При этом его знаменитое «Ке-се-се» больше напоминало помехи на радиоволне.       — Вольно, офицер. Садись, товарищ, поговори с матушкой-Россией, — Людвиг мысленно обречённо застонал. Обычно этим начиналась череда шуток о том, что он — сын Брагинского, а Гилберт — жена Ивана. Шутка основывалась на тех паспортах.       — Ну, товарищи, я слышал о беде вашей. Поведайте мне истинные масштабы трагедии. Америка сказал, что все плохо, но не оставил мне никаких деталей.       — Россия, не буду врать. Всё плохо, — Германия не стал даже ждать первой стопки. За последние несколько часов накопилось очень много. И обычно сдержанного Людвига прорвало. Иван и Гилберт слушали как профессиональные психоаналитики. Прошедший мимо них Австрия застал умилительную картину: Германия лежит на коленях у брата и жалуется на жизнь, Пруссия молча кивает, Россия наливает в медовуху валерьянку, считая капли. Решив не тратить свои элитные яды на простых крестьян (читай — быдло), Родерих удалился по своим делам, бормоча что-то о грубых орденах и их влиянии на младших братьев.       Сеанс психотерапии набирал обороты, постепенно догоняя вчерашнюю Байлшмидтовскую вечернюю посиделку. Много не пили, по двести грамм на государство, что с лихвой компенсировали выпусканием пара путём неадекватного поведения. Поэтому, когда Япония с Либеландией вернулись, их встретили полными боли криками.       Пруссия орал так, будто его четвертуют, что отчасти было правдой. Россия схватил его за ноги, Германия поперёк груди. Оба тянули на себя, явно устроив делёж территории.       — Людвиг, будь разумным человеком. У меня ему лучше. Калининград мой!       - Хер тебе в рыло, русская сволочь. Я верну себе Кёнигсберг! Он мой брат, он без меня пропадёт!       Несчастного Гилберта перетягивали подобно канату. Тот кричал, что ему лучше в одиночестве, и что он слышит, как рвётся его спинной мозг. Ни Германия, ни Россия уступать не собирались. Дело пахло войной. Щелкнул затвор камеры Японии. Он уже явно пообвыкся находиться среди западных стран, и такого культурного шока как при знакомстве с Америкой уже не испытывал. Только собирал компромат в виде фотоотчётов. Либеландия, однако, иммунитета к подобным вакханалиям не имела, а потому закатила истерику, будто она мать-героиня, вернувшаяся домой после тяжёлого трудового дня и обнаружившая, что муж-раздолбай устроил пьянку с местными бомжами. Когда словарный запас Эрики иссяк, ровно как и воздух в лёгких, Россия совсем не добро усмехнулся.       - Это и есть источник всех твоих проблем, товарищ Иванович? - пропел он, внимательно рассматривая девушку. Светлые волосы, голубые глаза, большая грудь... Либеландия вызвала стойкую ассоциацию с сестрицей Украиной. Брагинский даже грешным делом подумал, что она врёт, и страной не является. Что смертная перед ним, самая обычная жрица страсти из владений его сестры*. Но эту мысль он быстро отмёл как ни на что не годную. Были причины. Например, то, что сестрица и её красавицы одеваются скромнее. Он даже отпустил Гилберта, позабыв про делёж Калининграда. Германия сгрёб стонущего брата в охапку и бережно прижал к своей груди. Либеландия различила тихий шёпот: "Мой братик, никому не отдам". Ответ Пруссии, заключавшийся в лаконичном "пошёл в жопу" услышали все.       - А Вы Россия? - решила нарушить неловкий дзен ситуации Эрика. Япония тем временем тихонько продвигался вдоль стеночки в сторону другой комнаты, не желая узнавать, чем всё закончится. - Очень рада познакомиться с Вами. Я...       - Невоспитанная глупая девчонка по имени Либеландия. Наслышан, как же, - прервал Россия. С лица Эрики моментально сползла улыбка.       - Позвольте, сэр...       - Не позволю, - снова прервал Иван.       - Да Вы...       - Научись держать язык за зубами, малявка, - Брагинский потерял весь свой благодушный настрой. С тех пор как СССР распался, с образованием в России стало плохо, поэтому в душе у Ивана негодовал воспитатель и учитель, - Тебя что, не учили в детстве, что перебивать старших нехорошо? Так вот, я тут по делу. В наших кругах ты теперь звезда интернета. Все страны мира только и делают, что обсуждают твоё выступление. Из-за твоих громких заявлений у Германии теперь серьёзные проблемы, потому что ты - часть его страны. Не удивлюсь, если окажется, что ты спровоцировала третью мировую, - тут Россия, конечно загнул. Он руководствовался только собственными шизоидными фантазиями, системой воспитания Пирогова и чувством дружеского долга. Надо показать дурочке, что бывает, когда действуешь не подумав. Особенно, если ты целая страна.       - Что? Я не...       - Молчать! - от голоса России содрогнулись стены, - Меня называют Россия-мать. И не просто так! У меня много детей, милочка. Очень много. И так уж сложилось, что малыш Людвиг - мой любимый сын. А какая мать будет стоять в стороне и смотреть, как её ребёнку вредят? - Брагинский вдохновлённо нёс бред, сравнимый разве что с картинами Дали. Не даром ведь русский юмор порой даже сами русские понять не могут. Пруссия, так и не вырвавшись из стальной хватки Германии, буквально рыдал брату в грудь. За годы проживания с Иваном под одной крышей он научился примерно предвидеть, что же Россия сделает дальше. Вот и сейчас он наполовину просёк план, а потому, в перерывах между всхлипами, шепнул Людвигу команду подыграть. Германия побелел как полотно, но подчинился.       - Мама, ну зачем ты так?       - Надо, милый, надо. Отнеси Калининградушку спать, да и сам ложись. Тихий час, режим надо соблюдать.       Наблюдая за удаляющейся спиной Германии, Либеландия попутно руками придерживала чисто по-американски отвисшую нижнюю челюсть. Её мозг отказывался понимать происходящее. Россия тем временем продолжал нести околесицу про то, как он своего сына любит, как он его под сердцем носил, и в каких муках рожал. Последнее, кстати, было описано столь красочно, будто Иван и впрямь подобное пережил. Шокированная девушка смогла спросить лишь одно:       - А отец кто?       - Так Пруссия же, кто ж ещё? - Россия разошёлся не на шутку, и остановить полёт фантазии его внутреннего шута не могло уже ничто.       - Они же братья!       - Правда? - на лице Брагинского отобразилось чистейшее изумление, - Ох, об этом я и не подумал. Значит, Франция. Оба такие извращенцы, только Людвиг это успешно скрывает. А уж как они похожи... Мой мальчик, весь в папочку. И в мамочку, - Брагинский умилённо всхлипнул. Он и сам поразился тому, как успешно проходит премьера этого психоделического спектакля.       - Мы отошли от темы. Как мать, я не могу смотреть на то, как какая-то девчонка причиняет моему малышу страдания. Я уж научу тебя вести себя прилично. Ты слышала про Пирогова?       - Нет, - Эрика отвечала на автомате.       - Ну молодёжь, ничего не знаете! Пирогов - великий русский учёный, врач. И педагог. Он создал ледяную анатомию, ввёл в моей стране применение анестезии, развил полевую хирургию... - последовала ликвидация безграмотности среди не в меру наглых молодых островов, - А ещё он верил в жесткость наказаний. Он говорил так: розги нужны, но лишь как крайняя мера, и не более двадцати ударов. Твой поступок - верх безрассудства, однако, на первый раз обойдёмся десятью. Ни бамбука, ни ивовых прутьев у меня нет. Придётся использовать замену.       Последующий час Либеландия, размазывая по щекам слёзы вперемешку с тушью и накладными ресницами, носилась по всему особняку, стремясь уйти от сурового наказания. Россия не отставал ни на шаг, занеся над головой, аки любимый кран, своё грозное оружие - кожаный ремень советской армии. Толстый, прочный, с тяжёлой пряжкой. Тем временем Япония мирно попивал чай, рассуждая о том, что Россия не так уж и плох.