Жизнь - не аниме. Бьет ключом, и всё по голове

      Кухня Ивана Брагинского была, как это любят называть, совковой. Обшарпанные желтоватые обои в цветочек, милые занавесочки, свисающая с потолка лампа без абажура, красный сервиз в белый горошек... Всё было пропитано духом разрухи и СССР. Делать ремонт, несмотря на прискорбное состояние жилища и уговоры Калининграда Россия отказывался. Только отмахивался, мол, он не Америка, чтобы у себя в резиденции ставить золотое биде с вибросидением, когда в стране кризис. А кризис был для него делом обыденным. После аскетично-торжественного дома Байлшмидтов и дворцовой обители Китая дом Брагинского казался Либеландии избой-развалюхой. Что не мешало ей попивать чай из кружки с отколотым краем и жевать бутерброд с яблочным джемом, который Россия называл жутким словом "повидло". Уплетая сию нехитрую снедь, Эрика внимательно слушала спор Брагинского с Калининградом.       - Да сбрось ты всё на канцлера! И так уже живёшь на две страны.       - Ни за что.       - Гилберт, я, конечно, всё понимаю, но мне, вообще-то твоя помощь нужна. И вообще, я переживаю. Ты себя в зеркале давно видел?       - Иди к чёрту.       - Ты бледнее обычного, у тебя глаза красные, и я говорю про лопнувшие сосуды, ты даже не бреешься! Да ты таким не был даже при берлинской стене! - Иван был прав. В те печальные времена Пруссия был в глубокой депрессии. Отказывался от еды, ни на что не реагировал, по много часов у этой самой стены сидел, чудом миновав ров, стальную сеть, противотанковые укрепления и прочую муть, прижавшись ухом к бетону и вслушиваясь, что же происходит на западе. Но каждый день ровно в шесть утра, проснувшись по армейской привычке, он на один час из депрессии выходил. Поднимал всех в доме Брагинского воплями о своём величии, требовал пива, нормальную бритву и красовался перед зеркалом. Объяснял он это так: рано или поздно стена развалится, и он хочет выглядеть достойно при встрече с братом. А то мало ли, Запад решит, что в СССР над ним издевались? Проще говоря, цитируя Францию, как бы плохо не обстояли дела, у Пруссии всегда найдётся время любить себя. А сейчас этого времени явно не хватало. Гилберт разрывался между делами в Калининграде и рабочей волокитой Германии. С того самого дня, как по миру разлетелась весть о кончине Людвига Байлшмидта, Пруссия пахал и за себя, и за брата. Канцлер была в ужасе. С одной стороны, братья-немцы похожи не только чертами лица, но и чертами характера. И хотя весь мир считал Гилберта разгильдяем, он терпеть не мог бардак, да и расчетлив был до ужаса. Однако Пруссия любил принимать на грудь, и по пьяной лавочке мог и натворить дел. Например, однажды он так проиграл в покер желание, и Испания заставил его явиться на конференцию с боссами многих стран. В костюме Адама. С розой вместо фигового листа. С тех пор Гилберт был под подозрением.       Неким чудом успевая выполнять не только свою работу, но и работу Германии, Калининград ещё и выкраивал время чтобы, как он говорил, "выполнить обязанности старшего брата". Брагинский не беспочвенно подозревал, что Байлшмидт по-бабски рыдает в подушку или носится по дому в розовом фартучке и печет пироги. Тут Ивана даже слегка кололо что-то, отдаленно похожее на ревность. Ещё со времён берлинской стены у них действует политический брак. Конечно, браки стран не предполагают наличие чувств, но России все равно было немного обидно. Его "жена", по совместительству лучший друг, печет пироги не ему, владельцу штампа в паспорте, а своему бывшему политическому супругу, который ему еще и младший брат. Причём, у этого младшего брата ныне тоже есть действующий брак с Францией. Таким образом, поженив Людвига и Франциска, правительство хотело укрепить Евросоюз. Германии было глубоко плевать, на ком ему опять жениться, и так почти со всей Европой уже... И с Америкой... Франция видел в этом только лишний повод для похабных шуточек. Впрочем, Бонфуа спасал Германию от излишнего внимания. Всё же, Людвиг - страна молодая, красивая. С хорошей топографией, не даром тело шикарное. Только вот поганое прошлое картину портит, и то ходят слухи, что Германия и Третий Рейх - две разные персонификации. Мол, Гитлер сделал из какого-то солдата точную копию Людвига, Третий Рейх, и посадил в кресло государства, а самого Германию отправил в концлагерь. Мол, все думали, что Рейх и Германия - одна и та же страна, а потому винили Людвига. И боль от геноцида тоже ему доставалась. И если в это ещё можно было хоть как-то поверить, то остальное было откровенным бредом. Доходили до того, что концлагерные врачи создали сыворотку, дающую мужчине женскую фертильность, и Германия с сорокового по сорок пятый провел в концлагерном подвале-карцере, рожая идеальных по меркам Гитлера детей. Впрочем, находились те, кто верил и в такую ересь. Но не суть. Людвиг был привлекательным. Ну а поскольку у стран в плане кандидатов в любовники выбор невелик, а замутить с Германией ещё и полезно для экономики, от ухажёров отбоя не было. Вот тут Франция и приходил на помощь, в нужный момент подходя к Людвигу сзади, обнимая за талию и вкрадчиво говоря: "Германия, малыш, я ревную". Очередной ухажёр быстро сматывался, а Франция получал по затылку за публичную непотребность. Спустя несколько дней всё повторялось. И, хотя из-за этого по миру расползались разного уровня приличия слухи об их отношениях (Япония даже как-то раз выпустил комикс, который он сам называл мангой, для взрослой аудитории, посвящённый горячей постельной сцене с данной парой), Франциск только хихикал, когда никто не видел. К Людвигу он, несмотря на свои пылкие речи при других государствах, относился исключительно как к младшему брату. И на то была причина. Во-первых, он на много веков старше. Во-вторых, по-другому смотреть на того, кого он когда-то воспитывал, он не мог. Дело в том, что у Пруссии, несмотря на все его достоинства, был опыт только в делах рабочих. Поэтому Гилберт в своё время обратился за помощью к своим товарищам. Без Испании с Францией Германия, вероятнее всего, загнулся бы в неопытных руках брата в первый же год жизни. Пруссия мог забыть, что ребёнок нуждается в нормальном трёхразовом питании и кормить брата как самого себя - овсянка на завтрак, и больше ничего. Мог забыть о том, что дети быстро растут, и Людвиг тогда вынужден был ходить в размера на два-три маловатой одежде. На тренировках Гилберт порой забывал о возрастных физических способностях, и орал из-за того, что Запад не может выполнить норматив взрослого солдата. Франциск и Антонио следили, чтобы подобное не случалось. Или хотя бы сводили подобные случаи к минимуму. Не как страны, а как люди.       - Значит так, Калининградушка, мне это сильнейшим образом надоело, - Иван понял, что препираться бесполезно. Бестолковая область всё равно слушать не станет. Проще позволить Байлшмидту действовать по-своему, - вали-ка ты, товарищ, домой. И чтобы пока не утрясётся эта канитель, я твоей морды уставшей даже не видел. И если потом ты явишься ко мне иначе чем выспавшийся, накормленный, гладко выбритый и в чистой отутюженной форме, я тебя... - Брагинский призадумался, чем бы припугнуть, - я тебя в колхоз отправлю и медведей на тебя натравлю.       - Стереотипы кормишь, - ответил Пруссия, поспешно подхватывая куртку. Шутки о России, медведях и колхозе уже давно стали, как выражается молодёжь, баяном. Хлопнула входная дверь. Спустя несколько минут Гилберт уже, сверкая пятками, мчался к границе, мысленно благодаря Ивана за внеплановый отпуск. Конечно, нехорошо вышло, но ведь раньше Брагинский как-то справлялся в одиночку, да и вообще, как ленивый студент, делал всё в последний момент по принципу "авось, прокатит". Не перегнётся и сейчас. У Пруссии есть дела поважнее. У него брат, вообще-то.       Ворвавшись в дом родной аки безумный смерч, Гилберт сполз по стене на пол, переводя дух. Прав ведь чёртов русский, совсем Великий запаршивел. Того гляди, не останется ничего от величия. В душ бы и поспать. Желательно, рядом с Западом. А что, уютно, спокойно, тепло, и в случае чего будет рядом, отреагирует. С таким решением Калининград поднялся с пола.       Полной неожиданностью стал Австрия, внезапно выбравшийся из своей мрачной комнаты. Обычно его хрен увидишь и не дозовёшься, а тут сам вылез. Выглядел Родерих при этом как пьяный Румыния. Поставив посреди помпезной обеденной залы советский примус модели "шмель", Эдельштейн водрузил на него громадный котёл и что-то кашеварил. Бурлящая лиловая жижа, противогаз на лице кузена, богатый опыт и печально скуксившийся почерневший кактус на подоконнике подсказали Гилберту, что Австрия снова изобретает зелье судного дня. Или просто новый яд. А это значит, что лучше не приближаться. А то помнит Пруссия, чем всё закончилось, когда прямо у его ног взорвался деморализующий состав на основе тухлых яиц и солдатских портянок. Благо, Родерих догадался заранее окно открыть, и не отравит сейчас весь дом. Оставив родственника наедине с его единственной, кроме меланжа, страстью, Великий торжественно протопал на второй этаж прямиком в комнату брата. И невольно умилился. Запад спал, завернувшись в одеяло так, что только белобрысая макушка торчала. Само по себе зрелище спящего днём Германии - повод волноваться, но Калининград знал, что сейчас всё не так страшно.       Выгнав из дома Либеландию и Италию, Пруссия принялся старательно выхаживать пострадавшего. Первую неделю было тяжело. Людвиг упорно лихорадил, бредил ужасами второй мировой и не приходил в себя. Гилберт всё это время был рядом. Каким-то магическим образом его присутствие облегчало состояние Запада, а это было уже хоть что-то. Безумно достал весь мир. Государства словно с ума посходили. Причём все разом. Каждый считал своим долгом позвонить, выразить свои соболезнования по поводу утраты Байлшмидта и спросить, когда похороны. Достали капитально. Когда позвонила канцлер и повторила эту ересь, да ещё и поинтересовалась, кто же теперь займёт место её любимой страны, Пруссия сорвался. Минут шесть он орал в трубку, мол да, умер Запад, отстаньте, без вас тошно. Сообщил, что сам займётся делами, и если ещё хоть кто-то эту тему затронет, он лично этому суициднику соболезнования в задницу затолкает. Меркель трусливой женщиной не была, но телефон всё же выронила. Скромно извинилась. На этом звонки прекратились. Чуть позже, успокоившись, Великий сообразил, что он ляпнул. Теперь его брата весь мир официально считал мёртвым. Когда он поделился этим с Россией, Иван долго хохотал и предложил потом провернуть розыгрыш с погребением и восстанием из могилы. Более или менее оклемавшийся к тому моменту Германия неожиданно согласился. Видимо, под напускной строгостью скрывался Пруссия номер два.       Кризис миновал, однако Людвиг по-прежнему не мог стоять ровно, не шатаясь, а потому Калининград лично прописал ему постельный режим. И едва ли не с дракой удерживал подальше от кабинета, клятвенно заверяя, что сам всё сделает. И успевал пахать не только за брата и за себя, но ещё и умудрялся заняться прочими делами. Например, пытался кормить Людвига с ложечки. Милой такой, детской, жёлтой, в форме цыплёнка. Германия порыва не оценил, но Великого это не остановило. Он продолжал причитать, как молодая мать, и вовсю демонстрировал то, что сам всегда отрицал - тяжёлую форму братского комплекса. Иначе не объяснить тот факт, что взрослый мужик заботливо подтыкает одеяльце другому взрослому мужику и приторно-сладким голосом говорит: "Спи, мой милый братик. Я люблю тебя, мой маленький". Никто другой, будучи в здравом уме, не назвал бы Германию милым или маленьким.       Скинув форму на пол, - ещё один признак того, что что-то не так - Гилберт забрался под одеяло к брату и всем телом к нему прижался. Холодно же. Мимолётом подумал, что жизнь-то налаживается. Запад уже почти здоров, скоро они знатно разыграют весь мир. Проблемная девчонка сплавлена в заботливые руки Брагинского и даже умудрилась не стать чьей-то чужой колонией. Китай оказался достаточно умным и корыстным, чтобы понимать, что завоевание Либеландии ему же боком выйдет, ибо экономика у неё в дерьмовом состоянии. Так Калининград и заснул, грея ледяные руки о тёплую спину Германии.       Трусов Леонид Сергеевич зарекомендовал себя как хороший прораб. Он сердечно любил свою бригаду и свято верил в то, что в каждом человеке есть что-то хорошее. Относись к людям так, как хочешь, чтобы относились к тебе - этот принцип Канта он безгранично уважал. И следовал ему всегда. Трусов входил в положение каждого из тех, кого жестокий народ называл гастарбайтерами, и принимал их под своё крыло. У гостей с юга были крыша над головой, еда и какая-никакая, а зарплата. Это было не очень легально, но Леониду было наплевать. Бригада отплачивала ему тем же. Работали все на совесть. Не всегда укладывались в срок, ошибались, но кто мог их судить? Они же не строители, в самом деле. Интеллигентные, между прочим, люди. Врачи, учителя, музыканты... На стройку пришли от безысходности. Трусов любил каждого из них, как многодетный отец.       Когда на его стройку некий Иван Брагинский, судя по ксиве, важная государственная шишка, привёл девушку, у Трусова волосы на затылке дыбом встали. Она приехала из Германии и по-русски понимала только "водка" и "повидло". А ещё на ней были только непристойно короткие шорты и неспристойно открытая майка. Прямиком из распутной Европы. Трусов понял, что случилась катастрофа. Его милые мальчики, их тонкая душевная организация этого не переживёт. Они же все высокоморальные мужчины.       Мадемуазель Эрике выдали оранжевый жилет, каску, перчатки, пару резиновых сапог и шпатель. Поскольку нагружать даму - дело неблагородное, её произвели в штукатурщицы, приставив в качестве опекуна одного из маляров, в прошлом учителя немецкого.       Катаклизм, который предвидел Трусов, случился. Все его дорогие рабочие побросали свои дела и отправились смотреть на упругую попку старательно портящей гладкость стены немки. Штукатурщица из неё была никакая, только раствор переводила. Леонид Сергеевич был вынужден разогнать ребят и напомнить им, что они - интеллигентные люди, и что у большинства из них на родине остались жёны с детьми. За обедом, пользуясь языковым барьером, вся бригада строительно-монтажного управления номер три обсуждала исключительно Эрику. Она ни слова не понимала, и лишь тыкала пластиковой вилкой желеобразную тушёную капусту. Весь день она всячески отвлекала бравых строителей, и под вечер, когда важная шишка по фамилии Брагинский её забрал, Трусов вздохнул с облегчением.       - Они грязные животные! Они на меня пялились! - возмущённая Либеландия шагами измеряла кухню России.       - А ты чего ожидала? - Иван поправил подаренный Украиной кружевной передничек с уточками, - они мужчины в полном расцвете сил. Я тебе утром сказал, куда ты едешь, а ты вырядилась как работница вокзального кафе.       - Я два ногтя сломала! Два! - причитала Эрика, - Пруссия обещал, что я буду мести Крауцеву площадь!       - Красную, - поправил Брагинский, - Я смотрю, у тебя рвение мести улицы. Немецкая тяга к чистоте. Ну что же, ладно. Посетишь мою культурную столицу, наведёшь там порядок, ликвидируешь пробелы в своём эстетическом воспитании.       На следующий день, стоя под дождём, Либеландия чистила памятник. Голубиный помёт неведомым образом прижарился к боку медного всадника и не желал отдраиваться. Закончив с одной достопримечательностью, Эрика переходила к другой. Одних мостов и львов в Санкт-Петербурге было больше, чем самих петербуржцев. А уж памятников... Истинным кошмаром стал Аничков мост. Четыре статуи коней, на которые ещё надо забраться. Одно неловкое движение, и летишь вниз в воду. Плюс, как оказалось, кони были воссозданы с потрясающей анатомической точностью. Натирая гипсовые гениталии, Либеландия прокляла скульптора-извращенца. Хуже уже не могло быть. Ей так казалось.       Практика показала, что могло. Дрожа как осиновый лист, вцепившись одной рукой в страховочный трос, Эрика влажной тряпочкой полировала золотой бок корабля. Ну какой идиот догадался затолкать эту громадину на шпиль Адмиралтейства? У неё внезапно проснулась безумная акрофобия. Не успокаивал и её надзиратель. Саша Петров, он же Санкт-Петербург, расхаживал внизу в костюме Пушкина и фотографировался с туристами. Иногда он дружелюбно махал Эрике тросточкой. А ещё Петров оказался фанатом истории. У Либеландии от обилия ненужной ей информации о каждой улице разболелась голова. Петербург откровенно наслаждался процессом, составляя для России подробный отчёт. От этой грязи у него давно вся спина чесалась, а мыть было некому. Как хорошо, что заботливый Брагинский прислал ему эту леди.