Сага о Золотой Змее

Через день после пира была объявлена большая охота. Едва забрезжил рассвет, как все уже были на ногах и привычно собирались в лес. На этот раз решено было охотникам разделиться на две группы: первую, состоящую в основном из пришлых людей, плохо знающих здешние леса и неумелых в охоте, поведет Хельги со своими братьями, а вторую, которой предстояло встретить поднятую ими дичь - сам Харальд. Да, на сей раз конунг Земли Фьордов никому не уступил чести руководить большой охотой! С ним собирался идти Стирбьерн и большинство знатных гостей. Так конунг распределил роли, и все с ним согласились, кроме разве что младших сыновей. Сигурду, а особенно Гутторму опротивело, что их посылают к загонщикам. - Чем отсылать нас пасти этих баранов, которые стрелять толком не умеют, наш отец и государь - да пошлют ему Асы еще много светлых дней, - мог бы отправить своих сыновей к свинопасам или на обучение к Бренну-кузнецу; тогда бы от нас была хоть какая-то польза, - возмущались юноши. В конце концов, Харальд сдался и махнул рукой. Лишь взглянул на старшего сына - тот наблюдал за своими братьями с улыбкой, которая у другого могла быть назвала снисходительной, но у Хельги в ней видна была неподдельная братская теплота. - Ну а ты что думаешь? - обратился к нему отец. - Ты-то не откажешься вести на облаву простой народ? - Нет, отец, - ответил молодой человек очень просто, без всякой похвальбы, поправляя и без того тугую тетиву большого тисового лука. - Я понимаю моих братьев, им хочется самим затравить зверя, но ведь и загонщиков кто-то должен вести. Люди не виноваты, что не привыкли жить в лесах; и и так пришлось трудно, и мы должны им помочь. Конунг широко улыбнулся, гордясь своим наследником. "Вот будет настоящий вождь Страны Фьордов! Не жаль и умереть хоть сегодня, зная, что Хельги останется наследником." Но мать и жена Хельги были сегодня чем-то встревожены. Когда охотники уже готовы собирались выходить, Герда выбежала из своих покоев, бросилась к мужу, повисла у него на шее, целовала его и плакала: - Не ходи сегодня на охоту! Останься дома; мне уже вторую ночь снятся страшные сны... Я видела тебя мертвым, лежащим на земле, со стрелой в груди! На охоте тебя ждет смерть; останься со мной! Она разрыдалась; Хельги обнял жену, гладя ее по волосам, по плечам, как ребенка. Проговорил тихо, успокаивая ее и себя: - Не бойся ничего, Герда, милая! От своей судьбы никто не уйдет, хоть загородись десятком ворот. А сны - это только сны, бывает, что их нарочно плетут злые ведьмы из туманов Нифльхейма, мороча людей. Я не верю никаким снам, и меня они не коснутся. Правда, мама? Однако королева Ингрид, к его удивлению, задумчиво покачала головой. - И я тоже видела тревожные сны, грозящие тебе опасностью, Хельги. Однако, я думаю, они посланы в предупреждение нам, и беду еще можно предотвратить. Я всю ночь молилась в священной роще богини Фригг, вышила рунами мира и защиты все, что на тебе надето, и произнесла самые сильные заклятья от любого вражеского оружия. Ты знаешь, я раньше служила богине, и она иногда говорила моими устами; она внемлет моей мольбе. Ни стрела врага, ни копье, ни меч не коснутся тебя, сын мой! Смело ступай на охоту. А ты, Герда, отпусти его; неприлично жене сына конунга голосить, как простая поселянка. Кто хорошо знал королеву, мог бы уловить в ее голосе скрытую тревогу вместе с отчаянной надеждой: она, лучше других посвященная в сакральные тайны, не могла просто так отмахнуться от вещих снов, и лишь надеялась вымолить жизнь сына. Но никто из окружающих не счел бы Ингрид обеспокоенной, она держалась холодно и гордо, как всегда. Притянула к себе невестку и обняла ее, как большая птица крылом. Уже на пороге Хельги оглянулся и помахал рукой двум самым любимым женщинам. - Не беспокойтесь обо мне, я скоро вернусь! - сказал он и вышел прочь. И вот теперь Хельги, взяв с собой всех сводных братьев и большой отряд сбежавшихся в Сванехольм невольных переселенцев, скрылся в лесу. Лишь иногда ветер доносил издалека глухой звук рога, лай собак и удары палкой по деревьям, чтобы спугнуть дичь и направить ее на другую группу охотников. Шум для чуткого звериного уха был, должно быть, совершенно невыносим, так что ждать оставалось недолго. Охотники все были пешими. В лесу неудобно ехать на коне: не продерется он сквозь частый подлесок, не перепрыгнет через накиданный непрекращающимся штормом бурелом, не преодолеет яму, мчась за стремительным оленем. Да и не так уж нужны кони викингам, умеющим ходить быстро и не уставая, особым, стремительным и размеренным шагом дни напролет. У всех наизготовку были взяты луки и дротики, некоторые вооружились тяжелыми копьями - на лося, вепря или медведя. Каждый охотник превратился в глаза и уши, ожидая, когда, наконец, выскочит из леса долгожданная дичь; каждый хотел опередить остальных, ударить первым. Только Сигурд с Гуттормом весело переговаривались в стороне, споря, кто убьет больше дичи. И, как ни чутко вслушивались и вглядывались охотники, совсем не с той стороны, откуда они ждали, послышался треск и мелькнул рыжеватый бок косули... - Ага, есть одна! - Харальд, как подобало вождю, первым спустил тетиву, и черно-красная стрела пришпилила бегущее животное к земле. Грозно запели стрелы, мелькая разноцветным оперением. укладывая одно животное за другим. За косулями выбежало стадо северных оленей, у которых носили рога не только самцы, но и самки, за ними семья клыкастых кабанов. Большой вепрь-секач, злобно хрюкая, бросился было к людям, но Стирбьерн заступил ему дорогу и пронзил зверя копьем. И скоро паническое бегство животных стихло так же внезапно, как началось. Кто не был убит, скрылся в зарослях. Охотники принялись осматривать место побоища. - Никак не могу понять, от кого они бежали, - первым заметил Рольф Седой, как обычно, сопровождавший конунга; он и здесь оставался прежде всего телохранителем, а уж потом охотником. - Загонщики никак не могли успеть пригнать их так быстро... И действительно, издалека слабо донесся звук рога, относимый ветром. Такой же далекий звук ответил и с других сторон. Загонщики были еще далеко, постепенно сужая круг, в котором металось лесное зверье. Харальд удивленно переглянулся со Стирбьерном. - Ничего не понимаю! Кто же тогда? Но тут страшный вой разорвал тишину леса. Он походил на голос волчьей стаи во время зимних свадеб, но только гораздо сильнее и громче. И страшнее. Начинаясь с самых низких басовых нот, он взлетал, раскатываясь грозным рычанием, и переходил в пронзительный визг, режущий уши. В следующий миг из леса выскочила целая стая зверей, в которой самый мелкий был вдвое крупнее обычного волка. Шерсть стояла дыбом, зубы оскалены, а глаза, почти человеческие, серые или зеленые, горели от ярости. - Вот кто! - проревел Стирбьерн, метнув копье прямо в истекающую пеной пасть первого зверя. - Вервольфы, йотуны-оборотни из клана Волка. Мне доводилось сталкиваться с ними! - с этими словами он выхватил свою секиру и прыгнул навстречу волкам, рыча едва ли не яростнее их. Вервольфы, казалось, даже приостановились, попятились на миг, не ожидая, что кто-то решится бросить им вызов. Воспользовавшись этим мгновением, остальные успели выпустить по стреле и тут же схватились за топоры и копья, отбиваясь от наседающих зверей. Но все успели заметить, как убитые волки с последним дыханием превращаются в людей, по большей части высоких и грубо сложенных, в одеждах из шкур, сохраняя и после смерти то же жестокое волчье выражение на человеческих лицах. Однако поражаться этому было некогда. Все без исключения: конунг Харальд и его младшие сыновья, телохранители, ярлы Альрик, Ялмар, Аудун, Ингвар и многие другие со своими викингами, - все отчаянно отражали натиск волков, а те все прибывали, будто не видя, сколько их уже убито. Но сильнее всего бой кипел там, где, один против многих, дрался Стирбьерн, то рубя своей огромной секирой головы и лапы вервольфам, то пронзая их, налетающих на него, отточенным наконечником молота-пики. Их атаки разбивались о рыжего богатыря, как волны о гранитный утес, но, как волны же, бросались снова и снова. В какой-то момент огромный белый волк изготовился сзади броситься на плечи Стирбьерну, который сосредоточенно сражался с теми, что впереди, не имея возможности оглянуться. Но тут просвистела стрела и сбила волка в прыжке, вонзившись ему в шею по самое оперение, трепещущее на ветру золотистыми сполохами... Стирбьерн изумленно вскинул голову и встретился взглядом с Йормом; тот, напросившись с конунгом, при появлении волков проворно вскарабкался на дерево, но оттуда продолжал осыпать противника меткими стрелами. Издевательски ухмыльнувшись, он кивнул Стирбьерну. Но тому некогда было задумываться, кто только что спас ему жизнь; он снова замахнулся секирой, рубя нападающих вервольфов... И вдруг сражаться стало не с кем. Из леса снова раздался вой, на сей раз короткий и одиночный, словно сигнал стае. И, видно, они его поняли и не могли ослушаться: только что готовые растерзать все, до чего удастся дотянуться клыками, йотуны-оборотни развернулись и скрылись в лесу так же неожиданно, как и появились. Викинги оглядывались, тяжело дыша. Пятеро человек лежали мертвыми, изуродованные зубами и когтями, и еще многие были ранены. Но вервольфов осталось лежать не менее десяти за каждого погибшего; их тела громоздились повсюду окровавленной кучей. - Славная победа, правда, отец? - воскликнул юный Сигурд, вытирая наконечник копья от крови пучком травы. Но конунг нахмурился; один из волков, уже умирая, успел-таки укусить его за ногу, и теперь он прихрамывал. - Победа? Как же, тысяча троллей! Нечисть сама отступила, когда ей вздумалось. Или когда кто-то ей приказал: все слышали под конец новый вой? Но что им было надо - вот вопрос! Подошел Стирбьерн, с ног до головы залитый кровью; даже на его рыжих волосах виднелись еще более яркие пятна. Никто не решился спросить, не ранен ли он сам, а он сейчас едва ли заметил раны, если бы они и были. - Еще немножко, и они бы со мной справились, - признал он нехотя. - Странное нападение. Как будто наше внимание нарочно привлекали зачем-то... Конунг тревожно взглянул на племянника. - Ты тоже так думаешь? Но что это может значить?.. Рольф, протруби сигнал! Узнаем, как там загонщики. Может, напали и на них? Мощный звук большого сигнального рога раскатился далеко по лесу, как рев дикого быка, хотя его нельзя было спутать с голосом какого бы то ни было животного. И немного погодя послышались ответные звуки, хотя гораздо слабее и менее благозвучны: слева, справа и даже сзади... Все, как один, напряженно вслушивались, ожидая последнего сигнала, от Хельги. Но с той стороны не доносилось ни звука. - Там что-то случилось! - Харальд, опираясь на плечо одного из телохранителей, первым направился в ту сторону, слегка пошатываясь, но не убавляя шаг. Все последовали за ним. Говорить никому не хотелось: после только что пережитого нападения вервольфов все сознавали, что может случиться что угодно. Каждый невольно думал: как могло статься, чтобы в самом сердце Страны Фьордов, во владениях конунга, стало так же опасно, как где-нибудь в безлюдных землях на севере, где испокон веков водилась нечисть? Никому не хотелось говорить, даже Йорму, который спустился с дерева и последовал за остальными, стараясь держаться поближе к Стирбьерну - как видно, на случай нового нападения. Но больше ничего не произошло, и они благополучно дошли до большой поляны, откуда предполагалось загонщикам разойтись в разные стороны... Зоркие глаза Рольфа Седого первыми заметили это, но он сдержался, чуть ли не впервые в жизни отказываясь принимать увиденное таким, как есть. То, что он видел, было настолько чудовищно, что не хотелось в это верить. Пусть это окажется ошибкой, обманом зрения, колдовским наваждением. Но и Харальд уже увидел его. Бросился вперед, опережая более молодых и забывая о недавно полученной ране. Упал на колени рядом с лежащим на земле. - Хельги, сынок! Хельги лежал лицом вверх, его лицо осталось спокойным, будто во сне. Только широко раскрытые синие глаза неподвижно глядели в серое осеннее небо. В его груди, в самом сердце, торчала стрела с серым оперением. Воцарилось тяжелое молчание. Никто не хотел верить своим глазам, никто не мог вымолвить ни слова. Младшие братья открыто плакали, обнявшись. Им сейчас не было дела до поучений отца о том, что мужчина должен в любой ситуации владеть собой. Да и конунг сейчас не видел их; он неподвижно замер, согнувшись, над телом старшего сына, только его широкие плечи вздрагивали. Наконец, он произнес сдавленным голосом, будто каждое слово душило его: - Как же это, Хельги, сынок? Вправду ли я вижу тебя со стрелой в груди? Скажи, что это сон, обман, наваждение! Ну, поднимись же с земли, улыбнись, как солнце, встающее над морем, и скажи, что останешься с нами! Но нет, ты лежишь неподвижно... Хельги, Хельги, скажи хотя бы, кто мог... у кого поднялась рука? Тебя все любили в нашей семье и повсюду в Стране Фьордов; откуда же прилетела эта стрела? Тем временем на поляну вышли прочие сыновья конунга, придя на зов сигнального рога. Охотники расступились, пропуская их к месту преступления. И они тоже смотрели, потрясенные. Да и как поверить, что лучший из них - Хельги, которого весь народ без зависти звал Прекрасным, Лучезарным, - мог погибнуть не в бою от вражеских рук, а на охоте, от чьей-то стрелы? Первым пришел в себя Рольф. Хоть он давно связал свою жизнь с семьей конунга Харальда, так что не мыслил себя вне ее, все же рассудительность не покинула его и теперь. Выяснить правду об этом чудовищном преступлении тоже входило в обязанности начальника телохранителей. И он, подойдя к Харальду, сказал несколько слов ему на ухо. Тот, казалось, не сразу понял, что происходит. Наконец, кивнул и снова склонился над телом сына. А Рольф повернулся к внебрачным сыновьям конунга. Кто знает, что они могли сделать, уйдя с загонщиками в лес... - Конунг велел мне спросить: у кого из вас стрелы с серым оперением? Хельги был убит именно такой стрелой. На самом деле Рольф прекрасно помнил это без всяких вопросов, как и обо всем, что касалось семьи Харальда. Но, задав вопрос, он пристально оглядел всех по очереди, внимательно следя за их реакцией. Вперед на два шага вышел Хаук, бледный, как смерть, растерянный не только гибелью брата по отцу, но и вопросом Рольфа. - У меня, - не проговорил он, а недоумевающе промямлил. - Но о чем ты говоришь? Как это может быть, чтобы моей стрелой? - Взгляни сам! Хаук увидел и рухнул на колени рядом с телом брата, застонал, вцепившись пальцами в пожухлую желтую траву. - Отец, это не я! - воскликнул он, вскинув глаза на конунга. - Стрела моя, но я не стрелял! Я не знаю, кто это... Но уже все взгляды обратились на Хаука. Сперва недоумевающие, растерянные, потом - гневные, обвиняющие. - Так это Хаук убил Хельги?! - воскликнул кто-то из братьев, и они разом надвинулись на него. Топор Стирбьерна уже взметнулся над головой обвиняемого... Но в этот миг раздался голос Харальда, еще глухой и надрывный, но уже с вновь ожившими властными интонациями: - Оставьте его! Все же он мой сын... как и тот, что лежит сейчас мертвым. Нельзя убить его, как собаку, сперва надо разобраться во всем. Люди расступились, один только обвиняемый остался стоять на коленях перед конунгом, удерживаемый тяжелой рукой Рольфа. Он вскинул голову и благодарно кивнул. - Спасибо тебе и на этом, отец! - Не радуйся: я не из-за тебя остановил их, - ответил Харольд. - Признавайся, ты ли убил своего брата Хельги? Хаук снова поднял голову и взглянул в глаза отцу с отчаянием, но без страха: - Я не убивал Хельги, клянусь кольцом Фрейи! Что могло меня заставить убить брата, которого я любил и почитал, как все? - Желание завладеть чужой женой, например? - предположил конунг. - Думаешь, кто-то не видел, что ты влюбился в Герду сразу же, как она стала женой Хельги? Ты мог додуматься, что она, овдовев, согласится выйти за тебя... - Когда я на пиру сказал ему о Герде, помните, как он подпрыгнул чуть не до потолка? - вмешался Йорм, который не мог дольше существовать, не вставив своего слова. Но все были настолько потрясены, что никто даже не велел ему замолчать. А Хаук сейчас действительно был похож на изобличенного преступника. Он, не понимаясь с колен, ссутулился, понуро опустил голову, так что прямые волосы цвета соломы закрыли ему лицо, такое же бледное, как у лежащего в двух шагах мертвеца. - Я никогда не осмелился бы надеяться на такое, - прошептал он со слезами. - Разве Герда хоть взглянула бы на меня? Что я в сравнении с Хельги? Он один был достоин ее любви... - Однако стрела твоя. Ты узнаешь ее? - Я не знаю, откуда она взялась, клянусь! Я даже не стрелял сегодня, все мои стрелы в колчане. При этих словах Рольф почему-то тщательно осмотрел стрелу с окровавленным наконечником, извлеченную из тела погибшего. Потом холодно поинтересовался у Хаука: - Сколько стрел сегодня было в твоем колчане? - Десять, как обычно. Я уложил их накануне вечером, и больше к ним не прикасался. - Мой конунг, позволь мне осмотреть вещи твоего сына, подозреваемого в убийстве. Харальд кивнул, и Рольф сорвал со спины обвиняемого колчан со стрелами, показал всем. - Взгляните - серые! Точно такие же, как эта стрела, убившая Хельги. И, кстати, в колчане Хаука их только девять, а он клянется, будто ни разу не стрелял. Как же так? - Я не знаю! Еще раз готов поклясться всеми богами: я сложил в колчан десять стрел, и не доставал ни одной! - только что Хаук едва не рыдал но теперь в его голосе послышался праведный гнев убежденного в своей невиновности. Харальд кивнул, подводя итог: - Таким образом, либо ты лжешь, либо ты - жалкий слепец, позволивший украсть у себя стрелу и даже не заметивший этого! - Быть может, но я не убийца, - снова проговорил Хаук. - Я не послушал ее, когда она мне обещала любовь Герды и власть над Землей Фьордов, если захочу! "Только убери со своего пути Хельги, этого отцовского любимчика, что отнял у тебя Герду, и любовь отца, и власть! Все это снова станет твоим!" Она нашептывала мне, но я отказался, отказался! - Что это была за она? - недоверчиво спросил Харальд. - Откуда я знаю? Ведьма, старуха, которую я встретил на Тюленьем острове, или кто-то, принявший ее облик. Но я не послушал ее, отказался совершать преступление, - твердил Хаук, точно в бреду, поминутно отирая холодный пот со лба и размазывая по лицу грязь. - Золотая Змея! И это преступление - ее дело! - в бешенстве прорычал Стирбьерн, сжимая кулаки. Напряженные мышцы его рук судорожно шевелились. Что толку от всей его силы, когда врага не дано даже увидеть в лицо, не то что сойтись с ним в честном бою! - И мой сын пал не в бою, как подобает воину! - словно эхом отозвался Харальд, видя, как его сыновья укладывают Хельги на носилки из копий. - Теперь он не попадет в Вальхаллу, не будет пировать за столом Одина, и в последнем бою - Рагнароке, - не сразится за богов и людей. Он до конца времен останется в ледяном царстве Хель... Такая скорбь звучала в его голосе, что Хаук, уже не пытаясь доказать свою невиновность, тихо произнес: - Если тебе станет легче, отец, убей меня прямо здесь, у тела Хельги. Я сам умру охотнее, чем жить опозоренным. Но конунг лишь скользнул по нему невидящим взглядом. - Нет, я не могу единолично решать твою судьбу: все же ты мой сын... Тебя отведут в Сванехольм, и там тинг обсудит, виновен ты или нет. Постарайся доказать свою невиновность. А сейчас - Лодин, Халльдор, возьмите его! Хаук только невесело усмехнулся в ответ. - Доказать на тинге, когда даже родные мне не верят? - он огляделся по сторонам, надеясь заметить хоть один сочувствующий взгляд. Но тщетно - даже Кнуд, родной его брат, упорно отводил глаза. Двое сводных братьев схватили Хаука под руки, повели за носилками. Он пошел с ними, не сопротивляясь, казался совершенно покорным судьбе. Но вдруг быстро скользнул вниз, не пытаясь переломить своей силой хватку двух пар крепких рук, а освобождаясь от нее. Прежде, чем братья опомнились, Хаук уже мчался по лесу огромными скачками, прямо к обрыву. Слыша за спиной топот догоняющих ног, он бежал еще быстрее, точно затравленный олень. Бежал от своих родичей, гнавших его, как зверя. Надеялся ли он спастись? Нет! Вот перед ним уже разверзлась длинная каменистая трещина, точно рана, оставленная землетрясением. Не останавливаясь ни на миг, беглец бросился вперед. Взвился серый плащ, точно парус на ветру, и Хаук исчез. Братья, едва успев остановиться на краю пропасти, вцепились друг в друга, помогая удерживаться, и в ужасе уставились вниз. - Он... прыгнул вниз, - ошеломленно сказал Лодин своему отцу, появившемуся во главе погребальной процессии спустя некоторое время. - Значит, все-таки он убийца, и не хотел нести наказание. Но Харальд, к удивлению своих незаконных потомков, да и многих других, задумчиво покачал головой. - Быть может, он и вправду был невиновен, как и клялся нам, и не захотел жить под подозрением. Если бы его судьбу решал тинг, возникли бы споры, может быть, даже вражда между уважаемыми людьми из-за судьбы Хаука, и все это сыграло бы на руку врагу. Возможно, Хаук своей смертью спас нас от еще худших напастей. Хоть крепость Страны Фьордов и так пошатнулась, и в моем доме подрублена главная опора, - он указал назад, где четверо викингов несли тело Хельги.