Сага о Золотой Змее

Но шутка, мимоходом брошенная конунгом в адрес Стирбьерна. вдохновила Йорма, до сих пор сидевшего на своем месте среди домочадцев, в кои-то веки - непривычно тихо. Может быть, потому что за его спиной бесстрастным изваянием возвышался Рольф Седой, которому с другими телохранителями было поручено следить за порядком на пиру, самим не принимая участия в питье и веселье. Рольфа, одного из немногих, побаивался неугомонный воспитанник конунга. Но теперь Йорму надоело сидеть тихо, и он, ловко выскользнув из-за стола, подошел к Стирбьерну, продолжая по своему начатое Харальдом: - А когда найдешь Золотую Змею, зачем убивать ее? Лучше поцелуй; не иначе, она тут же превратится в прекрасную женщину, и будет вам обоим счастье! Но, видно, Йорм забыл, с кем имеет дело, а может, выпив в одиночестве слишком много, окончательно утратил осторожность. И лишь когда Стирбьерн повернулся к нему, ничего не говоря, но грозно сверкнув глазами, Йорм сообразил, что перегнул палку. Так брехливая пустолайка, привыкшая безнаказанно тявкать на чужих собак, однажды, выскочив из-под ворот, нарывается на могучего волкодава, способного перешибить ее одной лапой... Сделав испуганное лицо, Йорм выставил вперед руки и отшатнулся назад, чуть не упал и ухватился за первое, что попалось - руку сидевшей рядом Уит-Уис. Рука краснокожей женщины под задравшимся рукавом ее странного наряда оказалась чистой и гладкой, совсем без волос. Это открытие так поразило Йорма, что он прищелкнул языком от удивления. С ранней юности ему нравилось внимание красивых женщин, и редко какая из них могла избежать скоротечных ласк ветреного конунгова воспитанника. Вот и теперь он так удивился, что забыл о своих недавних намерениях и во всеуслышание воскликнул: - А в этих краснокожих красотках что-то есть, теперь я понимаю тебя, братец Стирбьерн! Скажи-ка, а у нее везде такая гладкая кожа? Надо было тебе привезти еще несколько, на пробу. Или, может, поделишься? На этот раз Стирбьерн обернулся к нему с таким лицом, что отпрянул прочь не только Йорм, но и все, кто сидел рядом. Он вскочил на ноги, едва не касаясь головой потолка, и прорычал, сжимая кулаки: - Смолкни, мерзкий червь, сеющий одни раздоры! Скажи спасибо, что ты воспитанник моего дяди, не то я свернул бы тебе шею! Но я еще сделаю это, если ты скажешь хоть слово о моей жене! Он грозно замахнулся, и Йорм спасся лишь чудом, нырнув под ноги пирующим и прокатившись клубком, так что выбрался на противоположной стороне, среди внебрачных сыновей конунга. Там, на должном расстоянии от Стирбьерна, Йорм опять принялся за свое любимое дело - доводить окружающих до белого каления. Выбравшись из-под длинных досок, он как бы случайно оперся о плечо одного из них, Хаука, и прошептал ему на ухо: - Что ты не весел сегодня, Хаук? И пива в твоей чаше почти не убавилось... Отчего так мало пьешь? А, понимаю: тебе хотелось бы сидеть в той стороне, рядом с твоим отцом, верно? И чтобы белокурая Герда наливала тебе чашу, как теперь наливает ее Хельги, своему мужу? - последние слова он произнес с особым значением. По лицу несчастного Хаука пробежала судорога, он опустил голову, как бы пытаясь закрыться от обратившихся к нему взоров, и оттолкнул Йорма локтем: - Замолчи! Это не твое дело, ты, болтливая собака с сердцем лиса! Но разве Йорма этим заставить замолчать! Любой другой в Земле Фьордов был бы оскорблен, назови его "лисьим сердцем", но воспитаннику конунга Харальда, кажется, было бы все равно, даже обрати против него "непроизносимые речи", страшнейшее проклятье, делающее человека отверженным, не принадлежащим больше к человеческому роду. С той же лукавой усмешкой он оглядел сидевших рядом незаконных братьев, старательно не желающих реагировать на него. В детстве, да и позже, Йорму нередко попадало от них за длинный язык, но это ничему его не научило. - А что же вы молчите, когда смеются над вашим братом? А, Халльдор, Лодин, Карл, Эйстейн? Так-то в роду конунга поддерживают друг друга? Или, раз ваши матери были служанки, то и у вас честь трэлей? А ты, Кнуд? Ведь Хаук - твой родной брат, от одной матери! - Смолкни, ты, рыжая поганка! - воскликнул Кнуд, замахнувшись в сторону Йорма чашей. И тотчас к нему присоединились другие братья, перебивая друг друга: - Катись туда, где мы тебя не достанем, если хочешь уцелеть! Ты хуже комара и слепня: они кусают только летом, а твой ядовитый язык не знает удержу в любое время! Убирайся прочь - или подойди ближе, мы тебе покажем, что нас не стоит задевать безнаказанно! Видя, что они готовы исполнить свою угрозу, Йорм поспешно юркнул за широкую спину Ульва Черного, единственного из братьев, до сих пор не обращавшего на него внимания. Ухмыльнувшись еще хитрее, Йорм вкрадчиво поинтересовался: - А почему ты, Молчаливый, не кричишь со всеми? Интересно, что такого ты найдешь мне сказать? Ульв медленно поднял голову, тщательно догрыз лосиное ребро, и, наконец, произнес невозмутимо: - Братья мои говорят правду, - и снова умолк, никто больше не мог добиться от него ни слова. Не молчали зато остальные сыновья конунга. Когда после града проклятий уже готовы были полететь в сторону Йорма кости и кубки, тот проворно обежал собравшихся за длинными досками и забрался на почетный помост, к креслу самого конунга. - Вот, дядюшка, никто в твоей семье не любит меня! - Йорм скорчил огорченную мину. - Я всего-то хочу сделать твой пир веселым, а они не понимают, гонят меня! У них чуткости не больше, чем у медведей! Харальд усмехнулся; его отчасти забавляла недавняя перепалка, но все-таки он счел нужным укорить воспитанника: - Еще никто в Земле Фьордов не отказывался от хорошей шутки на пиру; острое слово, как соль, приправляет и застолье, и беседу. Но не надо всем стоит смеяться, ты же ни с кем не считаешься, не уважаешь. - Это не так, дядюшка! - Йорм, казалось, расстроился, даже шмыгнул носом, присаживаясь на покрытый ковром помост у ног Харальда и принимаясь играть своим поясом, так что его золотые кисти мелькали, как подхваченные ветром листья. - Тебя-то, уж конечно, я уважаю! Настолько, что даже согласен помолчать, пока мой конунг с высоты своей власти прогонит йотунов, как собак! Кто же может сравниться с тобой, великий повелитель Земли Фьордов? Прикажи зиме остановиться! Обругай тех, кто несет холода и шторма, прими решение, чтобы они прекратились! Начал он было так искренне, что Харальд не сразу понял, что над ним издеваются. А когда понял, произнес еще спокойно, но с разгорающимся гневом: - Какое решение я приму - это мое дело, а не болтливого мальчишки, наряженного, как муж женовидный! Ты бы лучше вспомнил, как владеть мечом и копьем, они скоро могут пригодиться, а ты их в руках не удержишь. Теперь прочь с глаз моих! Не будь ты моим воспитанником, я бы не стал тебя защищать от других, - он хотел было пнуть Йорма, но тот уже отскочил в сторону. - И когда это ты защищал меня, не припомню! Меня всю жизнь выручали собственный ум и быстрые ноги. А ты... Ты, великий конунг, даже своей жене не можешь приказать, куда тебе вести воинов в бой! Самое досадное - что это происходило в присутствии гостей. В кругу семьи к выходкам Йорма давно привыкли, но чтобы он осмелился оскорблять конунга и его родных в присутствии чуть ли не всей знати Страны Фьордов, никто не мог представить. Конунг молча оглядел гостей. Большинство, вроде бы, делают вид, что ничего не замечают, но кто может поручиться, что они не смеются про себя? - Моя жена, королева Ингрид - величайшая из жен, она не нуждается в приказах и поучениях, даже моих, - гордо ответил Харальд. А сама Ингрид, и прежде едва терпевшая Йорма, еще выше вскинула голову и проговорила низким, почти мужским голосом: - Не тебе, выросший из милости в доме моего мужа, чернить тех, кто выше тебя! Под ледяным взглядом синих глаз королевы Йорм поежился, но и тут нашелся с ответом: - Это кого же мне здесь считать выше себя, тетушка Ингрид? Знаю я вас всех с детства, и вы такие же люди, не Асы с неба и не светлые альвы. Не признаю за вами права судить меня, уж точно не за тобой, королева! Сперва научись хоть под старость быть ласковой женой своему мужу. Сигурд с Гуттормом с возмущенными воплями вскинулись защищать мать, но старший брат опередил их. Крепко, но осторожно ухватив Йорма за плечо, Хельги осведомился у него, казалось, совсем не зло, даже слегка улыбаясь: - А ты, считающий себя вправе судить семью конунга, так ли уж ни о ком не можешь сказать доброго слова? Ты обо мне пока еще не сказал ничего. Если знаешь, в чем обвинить меня, скажи перед всеми. Если нет, я проучу тебя за оскорбление моих родителей. - Не стоит пачкать о него руки, Хельги, - вмешалась Ингрид. - Я и не собираюсь. Думаю, что нам нечего бояться, - уверенно ответил ей любимый сын. - Ну так что же, Йорм? Какой порок ты найдешь у меня? Йорм несколько мгновений глядел на него с бешенством, потом прошипел: - Признаю, про тебя, вроде бы, сказать нечего. Но это-то и плохо! Лучшие, лишенные пороков обычно недолго заживаются на этом свете. Боги так любят их, что раньше срока забирают к себе. Сказал - и исчез, не спеша в это раз проверить, как примут люди его дерзость. А там, за его его спиной, тихо вскрикнула белокурая Герда, а мать, королева Ингрид, поспешно начертила над головой сына руну защиты и прошептала молитву, отводя зло. Только сам Хельги беззаботно рассмеялся и сел между обеими женщинами, успокаивая их. А сестра Хельги, Фрейдис, крикнула в спину Йорму: - Ты бы лучше помолчал, будь у тебя хотя капля благодарности! Ведь у тебя ничего нет, ты всем обязан моему отцу. Ты... ты просто мышь, вот кто! Приемная мышь, ругающая тех, в чьем амбаре грызет зерно! - А ты кто? - воскликнул Йорм издалека, на всякий случай больше не приближаясь к людям, но так, что слышали его все. - Тебе-то еще девчонкой обрезали волосы! Все же знают, за что их стригут. Девушка застыла с открытым ртом, будто онемела. Действительно, когда ей было двенадцать лет, кто-то остриг ей волосы во сне, и правда так и не выяснилась, хоть конунг и поручал найти преступника. Похоже было, что там не обошлось без колдовства - только искусный маг мог проделать такое, не разбудив девушку, да еще уйти, оставшись незамеченным в вечно полной народу усадьбе. Правда, с тех пор ее волосы благополучно выросли, и о том неприятном событии в семье предпочитали не вспоминать. Но вот Йорм рассказывает об этом во всеуслышание, среди собравшихся на пиру ярлов и их родственников, кто-то из которых вполне может стать ее мужем! Фрейдис уже начала было украдкой присматриваться к тем, кто помоложе, пытаясь решить, кто будет ей лучшей парой. А теперь она опозорена перед ними! Дочь конунга на мгновение закрыла глаза руками, из глаз ее брызнули слезы. Но лишь на мгновение: горячая и неукротимая Фрейдис была не из тех, кто терпит оскорбления. Как пущенная в цель стрела, она взвилась со своего места и прыгнула к Йорму. - Уж не ты ли сделал то, за что теперь обвиняешь меня?! - вопросила она. - А если и я, то что ты сделаешь, девочка? Заплачешь и побежишь к братьям? - смеялся он, обнажив все белые мелкие зубы. - Н-нет... - Фрейдис побледнела так, что веснушки на ее щеках загорелись красными пятнами. И, размахнувшись, изо всех сил хлестнула Йорма по щеке. Потом по второй. И снова... Четвертый удар ей помешал нанести Рольф, осторожно перехватив руку девушки. - Не пачкай об него рук, госпожа! Он этого не заслуживает, - проговорил начальник телохранителей, перехватив Йорма за шиворот и показав его конунгу, как кот пойманную крысу. - Что с ним делать? - Утащи на конюшню, пусть проспится, - распорядился Харальд. - Когда протрезвеет, мы все скажем ему спасибо за развлечение. Сядь на место, Фрейдис. Не будь Йорма, сегодняшний пир вышел бы слишком мрачным. Ну а теперь продолжим его, и пусть эта ночь долго вспоминается по всей Стране Фьордов! Однако Йорм, когда его отнесли на конюшню и бросили на охапку соломы, не забылся пьяным сном, как можно было ожидать. Он не открывал глаз, угадывал по звукам, как люди конунга вышли из конюшни и со скрежетом подперли дверь ломом. Когда их шаги смолкли, Йорм как ни в чем не бывало открыл глаза и ехидно ухмыльнулся. Теперь вокруг него не было никого, кроме лошадей в своих стойлах; изредка какая-нибудь из них ржала и била копытом, будто жалуясь на скуку. Сладко потянувшись, Йорм достал из-под одежды маленькую золотую подвеску, висевшую на цепочке. Идеальный замкнутый круг - изящную змейку, держащую собственный хвост. Этого украшения, в отличие от множества других, воспитанник конунга еще никому не показывал. Он поцеловал в голову золотую змейку и негромко проговорил: - Явись ко мне, госпожа, королева вечности, могущественная Золотая Змея! Едва он успел договорить, как послышался странный звон; теплый, душный воздух конюшни стал холодным и разреженным, как на вершинах гор. И перед вскочившим на ноги Йормом появилась Морна Золотая Змея, еще более блистательная и ужасная здесь, среди обычных предметов. Ее платье, волосы, корона даже светились в полутьме, но это был мертвенный, холодный свет, как от луны зимней ночью. Устланный соломой пол конюшни покрылся инеем под ее ногами. Лошади испуганно захрипели, забились, пытаясь вырваться из стойл, и тоскливо, испуганно ржали, будто начался пожар. Но Морна подняла руку - и они неподвижно застыли, все как одна, будто окаменели в движении. Одна каменная лошадь била копытом, другая замерла, тряся гривастой головой и выкатив глаза в ужасе, третья взвилась свечой, поднявшись на дыбы, да так и осталась. Теперь иней медленно оседал на них, и больше не таял. - Ты их убила, госпожа? - с невольным страхом спросил Йорм. Королева йотунов улыбнулась с видом превосходства. - Нет. Мне, да и тебе, не нужны подозрения раньше времени. Я оживлю лошадей перед уходом. Но зачем ты позвал меня, Йорм? - Как это - зачем? Ты же видела все сама. Люди готовы воевать с тобой. Стирбьерн вернулся и мечтает отомстить тебе. На бледном лице Морны мелькнуло что-то странное: сожаление и вместе с тем скрытая надежда; затем она загадочно проговорила, скорее самой себе, чем Йорму: - Ах да! Стирбьерна я заметила давно, когда он еще не носил этого имени, но уже тогда, услышав страшные морские истории о Золотой Змее, поклялся убить ее. С тех пор он ничуть не изменился: все так же ни перед кем не сворачивает с дороги... А вот тобой я недовольна, Йорм, - последние слова были произнесены уже обычным тоном Морны, от которого у собеседника мурашки побежали по коже. - Но почему, госпожа? Я сделал все возможное, чтобы без помех поговорить с тобой. Это совсем не просто, когда вокруг столько народа... Но затруднения Йорма, как видно, были безразличны Золотой Змее. - Ты не должен был ссориться со Стирбьерном. Постарайся подружиться с ним, завоевать его доверие. Извивайся ужом, лишь бы он тебя принял за друга. Окажи ему какую-нибудь услугу, если сумеешь. Йорм побледнел, вспомнив недавний гнев великого викинга. Но разозлить Морну было еще опаснее... - Я думаю, это будет непросто, моя госпожа, - решился возразить он. - Стирбьерн никогда не принимал меня всерьез. Он всю жизнь знался только с такими же могучими воинами и мореплавателями, а прочие для него не лучше трэлей. Трудно мне будет ему пригодиться! - Трудно. Но ты сумеешь. Или я зря собиралась щедро вознаградить тебя? - она презрительно усмехнулась. - Так или иначе, надо, чтобы Стирбьерн, когда соберется в поход против меня и моего народа, взял тебя с собой. Ты этого добьешься, Йорм. Это не обсуждается. Под пристальным взором королевы йотунов Йорм почувствовал себя чахлым молодым деревцем, с которого ледяной ветер обрывает, один за другим, все листья. Он успел испугаться, что останется так навсегда, но тут наваждение прошло. - Я выполню, что ты сказала, моя госпожа. - Вот и хорошо, если так. Тогда ты станешь конунгом тех, у кого хватит разума вовремя покориться, - она снова усадила Йорма на солому, склонилась над ним и поцеловала, пока у него не перехватило дыхание... С ней Йорм всегда чувствовал себя мальчишкой, впервые повстречавшим женщину. Дерзкий и бесцеремонный с другими, будь то рабыни или дочери ярлов, он сознавал, что весь его опыт ничего не стоит в сравнении с нечеловеческим притяжением королевы йотунов. Он даже не знал, хочет ли быть с ней. Но ему ни разу не приходило в голову сказать "нет". А потом Морна продолжила разговор, как ни в чем не бывало, на том же месте, где и прервала его: - Это еще не все. Ты знаешь, что должно произойти скоро. На следующей охоте. Она состоится послезавтра, когда все отдохнут после пира, верно? - Да. - Нам понадобится твоя помощь. Ты должен украсть одну из стрел, чтобы никто не заметил, что ее не хватает. Ведь все стрелы меченые? - Да. По крайней мере, у знатных людей оперение стрел окрашено у каждого в свой цвет, чтобы все знали, кто убил дичь. У простых охотников - вряд ли... - Простые охотники нам с тобой и не нужны, - Золотая Змея сверкнула глазами с выражением жестокой радости. На этот раз Йорма не испугала ее радость; она была направлена не против нее. Но одно, только что пришедшее на ум, он не мог оставить при себе, такова уж была его натура, даже перед лицом своей настоящей повелительницы: - Но зачем тебе это нужно, Великая? Я хочу сказать - посылать меня, действовать медленно, когда ты в силах победить сразу? Ведь ты могла бы прямо сейчас придти в Большой Дом и разом заморозить там всех, как лошадей! И больше уже не возвращать к жизни. - Могла бы, - охотно подтвердила Морна, любившая, когда другие признавали ее могущество. - Но почему же тогда... Золотая Змея усмехнулась, проговорила свысока, с чувством превосходства: - Ты похож на моих родичей и соратников, Йорм. Те тоже спрашивали, почему бы не покончить с людьми одним ударом. Им я ответила. А ты попробуй догадаться сам, если считаешь себя самым умным из людского племени! Пояснять своих действий королева йотунов не любила, и Йорм понял, что лучше не спрашивать ее. Так что он предположил беззаботно, как будто на пиру в зале Большого Дома: - Наверное, чтобы не делать менее уютным мой будущий дом? Как же я смогу там жить, если в нем станет холодно, как внутри айсберга? Морна рассмеялась - смех ее был мелодичным, как звон тонких льдинок во время капели, но веселым его вряд ли можно было назвать, слишком холодной она оставалась, даже смеясь. - И еще - чтобы не оставить тебя без невесты. Ты ведь, кажется, хотел жениться на Фрейдис, когда она одна останется от всего рода Харальда. Или передумал теперь? Йорм потер щеку, на которой еще горели следы хлестких ударов. - Провалилась бы она пропадом, эта дикая рыжая кошка! - проворчал он, забыв о собственных огненно-рыжих волосах. - Смотри, как бы при встрече с ней твои льды не растаяли... Но, видно, придется жениться на ней после войны. Если ты и впрямь поможешь мне стать конунгом Страны Фьордов... - Я же обещала: помогу, если заслужишь. Мы не так легко относимся к своим клятвам, как вы, люди, - Морна нахмурила тонкие брови. - Но и ты берегись нарушить клятву, данную мне. Я все знаю о тебе, Йорм, как и обо всех, кто носит мой знак. Мне известно, что тебе порой не нравятся мои поручения. Но берегись предать меня! Он кивнул, сам понимая, чем чревато нарушить клятву, данную такой искусной волшебнице, как Морна. И, к тому же, он всю жизнь мечтал стать конунгом, принадлежа к младшей ветви того же рода, что Харальд и Стирбьерн! А кто, кроме Морны, мог в этом помочь? Да и слишком поздно ему отступать, его судьба навсегда связана с королевой йотунов. Не разорвать кольцо Золотой Змеи, не уйти от судьбы... - Спасибо и на том, что меня не втягиваешь еще больше в то, что должно случиться, - хрипло произнес он, облизывая пересохшие губы. Морна милостиво кивнула. - У меня довольно надежных рук, а ты мне нужен живым, здоровым и в доверии у них. На следующей охоте будь все время на виду, чтобы на тебя не пало и тени подозрения. Ну, теперь будь здоров! Если что, я знаю все, что ты делаешь. С этими словами Морна повернулась и исчезла, словно ее и не было. И в то же мгновение ожили лошади, похоже, забыв, что их испугало недавно. Они успокаивались одна за другой и лениво двигались в своих стойлах, тянулись к корму. А Йорм сладко заснул на своей охапке сена, улыбаясь во сне.