Сага о Золотой Змее

Медвежья долина лежала в северной части Земли Фьордов, недалеко от страны кочевников-лапландцев. Одним своим краем долина упиралась в море, обрываясь в неширокий, но длинный, вечно шумящий Боргар-фьорд, другим терялась в бескрайних лесах на севере. Именно леса в первую очередь кормили местных жителей, так как им мало что удавалось вырастить на тощей каменистой почве, да и ту еще нужно было суметь расчистить от того же леса - нет, трудное это было дело, а главное, пользы почти никакой. Поэтому весной землю в Медвежьей долине не вспахивал тяжелый плуг, влекомый шестеркой быков, а осенью бонды не жали золотистые снопы ячменя, разве что немного, сколько нужно было каждой семье. Зато большинство местных мужчин были отличными охотниками, с малолетства узнавая окружающий лес и горы. Никто лучше их не знал повадок зверя, никто не умел точнее стрелять из лука и быстрее бегать на лыжах. И даже теперь, когда тьма и холод собирались, похоже, доконать всех людей, жители Медвежьей долины долго могли прокормиться благодаря лесу. Вот и теперь один из местных охотников уверенно прокладывал себе дорогу, огибая широкий завал из деревьев, вывернутых с корнем вчерашним штормом. Жуткий был шторм, да и теперь еще ледяные порывы ветра заставляли то и дело вздрагивать весь лес. Но у охотника не было выбора: если не его, так кого же еще могли послать односельчане за добычей, когда все того и гляди начнут голодать? При свете вышедшего из-за туч месяца, хоть как-то рассеивающего постоянную темноту, можно было разглядеть, что охотник довольно молод, хотя по его смуглому, обветренному лицу, по высокой сухощавой фигуре трудно было определить возраст - они могли принадлежать и юноше, и зрелому мужчине, сохранившему юношескую легкость. Одет он был как большинство жителей Медвежьей долины: в куртку и штаны из оленьей кожи, на ногах высокие сапоги, тоже кожаные, да сверху накинут плащ из волчьей шкуры. На голове - шапка из меха росомахи, украшенная пышным хвостом, щегольски ниспадавшим охотнику на плечо. Из-под нее выбивались несколько прядей белокурых волос. Зеленые глаза охотника, постоянно слегка прищуренные, точно прицеливаясь, смотрели зорко и смело. Он быстро шел на лыжах по глубокому снегу, держа в руках лук и копье, а за спиной тащил большой мешок, ничуть не сгибаясь под его очевидной тяжестью. На поясе у него висел большой нож, а с другого бока - длинный и полый бычий рог. Звали охотника Уле, и он, несмотря на молодость, был, по общему мнению, лучшим охотником в Медвежьей долине. Да и как могло быть иначе, если он, в десять лет лишившись отца, остался единственным мужчиной в семье, должен был кормить мать и маленького брата? Вот и вырос, зная, что от него одного зависит, будет ли у них наваристый суп и жареное мясо или придется лечь спать голодными. И, надо сказать, выросший Уле не приходил без добычи, и даже в самые жестокие зимы его семье почти не приходилось просить о помощи ярла из Боргар-фьорда или, еще хуже, кого-то из деревенских старейшин, например, жадного богача Хавлока Шкуродера, торгующего мехами. Вот и теперь Уле хоть и бродил по испуганно притихшему после бури лесу от одного восхода луны до другого, а все-таки нашел богатую добычу - огромного старого лося, еще по осени сбросившего рога. Тот отдыхал с двумя лосихами в неглубоком овраге, поросшем осинником. Уле отпустил лосих, ожидающих потомства, но лося-быка осыпал стрелами из укрытия, а затем добил копьем. Большую часть мяса спрятал в том же овраге, забросав ветками, а, чтобы не добрался никакой зверь, повесил на ближайшей осине большую красную тряпку, колыхавшуюся от малейшего ветерка. Теперь человеческий запах и машущая красная тряпка не позволят ни одному зверю подойти близко. Вот уже две ночи, как во все деревне сидели без мяса; всех животных забили еще в начале зимы - они все равно не протянули бы долго. Все из-за проклятого шторма: целую ночь накануне он бушевал без остановки, ломая вековые деревья и снося крыши с домов. Люди сидели у гаснущих очагов, кое-как поддерживая пламя, которое ветер порывался задуть, и молились всем богам, не зная, ждать ли помощи, или впереди лишь всеобщая гибель... Это был далеко не первый шторм, хоть и не все были настолько сильны. Зима настала чуть не на три луны раньше обычного, и свирепые, вполне зимние шторма задули с самой осени. Те, кто жил ближе к морю, видели, как из Боргар-фьорда вышли все четыре драккара ярла Фрейульва - весь фьорд явился проводить их в Сванехольм. И вдруг налетела буря, разметала драккары, закружила, как щепки, и морская пучина поглотила все. Только чудовищные извивающиеся твари, не то змеи, не то кракены носились по волнам, вылавливая и пожирая пытающихся выплыть. Так в Медвежью долину пришел страх. Потому что никогда еще, даже в самых ужасных легендах, не бывало такого, чтобы какой-то шторм погубил самого ярла и его семью, и всех викингов - столько сильных мужчин! Поселяне привыкли видеть в них щит от вражеского нашествия, от голода и нужды; уж в Большом Доме-то никогда не голодали. А теперь вот их не стало; что же оставалось делать простым людям, привычным бить зверя, а не человека? С тех пор настала нескончаемая ночь, солнце скрылось, и никто не мог сказать, вернется ли оно. Зато шторм возвращался вновь и вновь, с перерывами в два-три дня. Разорив побережье Боргар-фьорда, так что оттуда все разбежались, он упорно кружил над Медвежьей долиной, словно огромная черная птица. И поселок, и лес все меньше походили на себя. Люди сторонились друг друга, смотрели искоса, при встречах больше молчали, будто скрывали что-то друг от друга. Уже много людей погибло во время бурь, застигнутыми не дома, похороненными под снегом или под обломками собственного рухнувшего дома. И это было еще не все. Уле сам видел возле поселка волков крупнее обычных и с человеческими глазами. Один раз выстрелил в такого, но он исчез, будто провалился сквозь землю. А когда в Медвежью долину заехал было торговец из Биркенау, обещавший местным сообщить конунгу в Сванехольме об их бедственном положении, - кто напал на него со спутниками в лесу и растерзал десять вооруженных человек и упряжку лошадей всего в полудне пути от поселка? Уле был среди тех, кто нашел тела, и видел там следы - не звериные, скорее человеческие, но маленькие, точно у младенца, только вместо мягких ножек по снегу ступали одни лишь кости, и их было много. Люди тогда шептались, вспоминая, что брошенные в лесу в голодную зиму дети превращаются якобы в кровожадную нежить, но наяву никто раньше не видел такого... Не зная, на что надеяться, поселяне приняли к себе спустившегося с гор колдуна, обещавшего им умолить богов вернуть на землю солнце и прекратить жестокие шторма. Тогда-то и была принесена в жертву на берегу моря большая часть коров и лошадей. Пока что от жертвоприношений не было никакой пользы, но колдун истово клялся найти способ, как отвести беду. Уле догадывался, что и от убитого им лося не менее четверти сгорит в костре на продуваемом всеми ветрами берегу. Но он не собирался вмешиваться, хоть и досадовал мысленно, что столько хорошего мяса пропадет без толку. Попробуй-ка добыть другого лося! Однако, если надо терпеть, он стерпит. Не время сейчас ему ссориться с главными людьми поселка... Надо же было родиться красавице Хильде, с солнечными волосами и глазами как вода в роднике, дочерью одного из деревенских старейшин, Олафа Фазана, владельца самой богатой усадьбы в Медвежьей долине! Каждый раз, когда Уле приносил в усадьбу на продажу то оленину, то кабанью ногу или хоть пару зайцев, Хильда была тут как тут, расспрашивала об охоте, о доме, улыбалась, украдкой брала за руку. А в последний раз подарила молодому охотнику платок, который он вшил в свою рубашку, у самого сердца. Только с тех пор отец Хильды не велел Уле и близко подходить к его дому. Грозился затравить собаками, если еще раз увидит рядом с девушкой. Понятно - видимо, хочет для дочери мужа побогаче, чтобы принес хороший выкуп за невесту. И все-таки Уле не терял надежды. Пусть только ему дадут пару лет, а он уж сумеет добыть в лесу много мягкого, пушистого золота - меха соболя, куницы, горностая, рыси, лисы, белки. Лишь бы Хильду не выдали замуж раньше, а уж умилостивить будущего тестя он сможет. Уле никогда не сомневался, что добьется счастья. Если только оно вообще суждено хоть кому-то на свете... Свернув на пробитую в снегу тропинку, ведущую к поселку, молодой охотник беззвучно рассмеялся, мысленно представляя Хильду, как она будет сегодня готовить добытое им мясо и тоже мечтать об их будущем совместном доме. Пусть только, наконец, придет весна, и он укрепит стены и крышу своего дома, чтобы не жаль было привести туда жену... Но, едва впереди замаячили первые крыши домов, еле заметные среди сугробов, как навстречу Уле выбежал, тоже на лыжах, его младший брат. Лицо подростка раскраснелось, глаза яростно сверкали. Он заговорил быстро и горячо, схватив брата за руку: - Там... там твою Хильду повели к морю... хотят отдать... Штормовому Богу! Так колдун велел... чтобы прекратить шторма! Наши, хоть и не хотели, согласились. Иначе, говорит, скоро всех нас в море сдует! Уле бежал через лес напрямик, бросив все, кроме оружия, спеша по горной тропинке, почти невидимой в толще сугробов, в которой его копье вязло до половины. В своем стремительном разбеге охотник не замечал то и дело хлещущих по лицу веток. Быстрей, еще быстрей! Ему ли не знать другой тропы, хоть и опасной, зато не в пример короче той, по которой поведут Хильду? Еще никогда Уле не мчался так быстро - ни на охоте за уходящим зверем, ни на соревнованиях, где не раз побеждал в стрельбе и в беге на лыжах не только своих односельчан, но и соперников из других краев, чуть ли не со всей Земли Фьордов. Брат давно отстал, не мог успеть за его бешеным бегом-скольжением. Одна только мысль владела молодым охотником: успеть, успеть, успеть! Высокий горный склон, поросший ельником, круто обрывался вниз, почти к самому морю, оставляя лишь небольшую площадку, усыпанную камнями, кое-где выступающими из-под снега. Едва поднявшись на вершину, охотник разглядел внизу маленькие темные фигурки. Две из них подвели третью к высокому стоячему камню, очищенному от снега, и привязали. Один из них откинул темный капюшон плаща с ее головы, и Уле узнал Хильду. Вскинул было лук, но тут же опустил его со стоном: на таком расстоянии даже ему не попасть в ее мучителей, да и все усиливающийся ветер с моря отнесет стрелу... И он принялся спускаться. Теперь поневоле приходилось быть осторожным: под снегом да в неверном лунном свете так трудно найти правильный спуск с утеса... Тем временем вперед вышел колдун. Остановился перед привязанной к камню девушкой, заговорил, скорее закричал, протягивая руки к морю, вздыбившемуся высокими черными волнами: - Владыка бурь, по своему желанию вздымающий морские волны и сокрушающий вековые деревья! Прошу тебя, услышь мою молитву и явись, прими жертву, которую мы приготовили тебе! Вот лучшая дева, чистая, непорочная, подобная молодой лани. Она ждет тебя, Бушующий, там, где встречаются ветер, земля и море. Она достойна быть женой могучего бога. Возьми ее, Сокрушитель Кораблей, и пощади людей, что станут твоими родственниками! Усмири свою силу над Медвежьей долиной, прими знак их почтения... За спиной колдуна собрались почти все жители Медвежьей Долины, кроме дряхлых стариков и совсем маленьких детей. Впереди - родители девушки; вырядились богато, точно и впрямь на свадьбу, но низко склонили головы, будто стыдясь самих себя. Хильда, увидев их, закричала, и новый порыв ветра донес до спускающегося со скалы Уле ее голос: - Отец! Матушка! Кому вы верите, ради чего предаете свою дочь и своих богов? Как сами жить будете, откупившись мной? Стоявшая впереди мать девушки взглянула на мужа, пошатнулась и, развернувшись, бросилась прочь, закрыв лицо руками. А Олаф Фазан, прозванный так за привычку к пестрым нарядам, ответил робким, дрожащим голосом: - Жаль, что так выходит, дочка, но не гневайся на нас... Ты станешь богиней, женой Штормового Бога, получишь вечную жизнь взамен земной! Потерпи, так надо, чтобы вновь заключить союз... Последние слова утонули в сокрушительном порыве ветра, хлестнувшего упругим кнутом. Он бросил в лицо жертвоприносителям порцию ледяных брызг и закружился над побережьем, заставляя людей пригибаться, хвататься за что попало, даже друг за друга. Черная туча закрыла луну, и стало совершенно темно. Казалось, будто вернулись первые дни мироздания: черное небо и черное бушующее море, под ним - посиневшее от собственного холода снежное покрывало, и между ними - лишь неистовый мрачный ветер. Не место человеку в этом хаосе первозданных сил. И люди бежали, отступая, падая, скользя и толкая друг друга. Последним отступил колдун, но и он не осмелился задержаться. На морском берегу осталась лишь привязанная к большому камню Хильда. На ее лице тонкой ледяной коркой застыли слезы вместе с морской водой. Первый же порыв ветра сбросил Уле далеко вниз, несколько раз сильно ударив то плечом, то боком, то грудью о скрытые под снегом камни. Треснула и переломилась лыжа, наверху осталось и его копье. Наконец, падение завершилось в большом сугробе, и Уле, поднявшись на ноги, продолжил спуск, почти не замечая боли. На его счастье, он ни разу не упал на спину, так что лук и колчан со стрелами остались целы. Теперь идти приходилось осторожнее, цепляясь за камни при каждом новом штормовом порыве, но он справился. Прыгнул в снег, перемешанный в кашу недавно толпившимися там людьми и подбежал к девушке. - Хильда! - только и воскликнул, разрезая ножом прочные кожаные ремни, привязавшие ее к камню. - Уле! - девушка подняла голову и слабо улыбнулась. - Скорее! Он сейчас придет за мной... И действительно: едва он закончил перерезать ремни, и девушка упала к подножию камня, как новый вихрь взмыл над ними, ледяной и пронзительный. Он взвихрил целую тучу снега, и вот уже ничего нельзя стало разглядеть в беспорядочной снежной круговерти. А в следующий миг огромные черные крылья взметнулись над головами охотника и девушки. Неистовый, дикий крик хищной птицы легко перебил завывание вьюги. Исполинский орел камнем падал вниз, вытянув изогнутые железные когти. Уле вскрикнул и пустил стрелу, прежде чем упасть вместе с Хильдой, прикрывая ее голову: пусть она хотя бы не увидит... Но вместо гибельной хватки орлиных когтей, новый вопль, еще более страшный, вонзился им в уши, едва не оглушая. Страшная боль и смертная тоска слышались в нем; посторонний человек, услышав его, вполне мог умереть или сойти с ума. Вслед за тем еще сильнее захлестала вьюга, взметающая снежные вихри, и ледяной ветер бушевал не переставая. Уле и Хильда перекатились на другую сторону камня и замерли, как мыши, боясь выглянуть. Они дрожали от холода и от страха, ожидая, что вьюга вот-вот заметет их, похоронит заживо. Но постепенно - кажется, прошла целая вечность, - снежные вихри стали стихать. Ветер тоже ослабел, и стало, наконец, можно дышать и видеть, что творится вокруг. Уле тихо высунул голову из-за камня, потом поднялся на ноги и вышел из укрытия. Хильда последовала за ним, боясь оставаться одна. Там, где упал, промахнувшись, чудовищный орел, теперь лежал высокий человек, одетый в синее, будто из штормовых туч был его наряд. В его груди, прямо в сердце, торчала стрела. Но такова была сила потомка древнего рода йотунов, что даже смертельная рана не сразу победила его. Услышав приближение людей, он открыл глаза. Потом заговорил, хоть на губах пузырилась кровавая пена: - Я - Хресвельг, вождь Клана Орла, повелитель бурь. Как зовут человека, сразившего меня? Не бойся, назовись. Однако Уле достаточно много слышал старых сказаний и знал, как опасно называть свое имя врагу, хоть и умирающему, особенно если он владеет магией и даже из царства Хель способен отомстить своему убийце. И он насмешливо воскликнул в ответ: - Ты сам сказал, я - человек, какого еще ответа ты ждешь? Любой из моего племени с радостью послал бы тебя в Хель; не так уж важно, кто именно это сделал. Сказав так, Уле стремительно повернулся, собираясь уйти. Но, как ни проворен был молодой охотник, умирающий йотун все же ухватил его сзади за ременную перевязь, обрывая ее и стягивая вместе с луком. Обезоруженный охотник отскочил в сторону и растерянно увидел, как хрустнул тугой и крепкий тисовый лук в мертвой хватке врага. Но это была уже предсмертная судорога; в следующий миг Хресвельг замер и остался лежать неподвижно, только в его глазах застыл весь лютый холод зимы. Но Уле с Хильдой в это время уже спешили прочь оттуда. Усталые и изможденные, они пробирались через новые снежные завалы, проваливаясь на каждом шагу. Думали лишь об одном - как бы уйти подальше от ужасного места. И потому остановились как вкопанные, добравшись до опушки леса: там, в затишье, толпились их односельчане, сбежавшие с места жертвоприношения. Все были понурыми, угрюмыми, похоже, сами не очень-то веря, что им поможет то, что совершили. Точно стадо оленей, толпились вокруг родителей Хильды; а тем, похоже, больше всего хотелось провалиться сквозь землю. Но никто не решался уйти домой, как и вернуться назад и взглянуть, что там случилось. И вот, молодой охотник вместе со спасенной им девушкой, держась за руки, пошли прямо на толпу. Никто не произносил ни слова. В руках Уле держал нож, готовый, если понадобится, прокладывать себе дорогу, и никто не решился обратиться к нему. Только когда поравнялись с родителями Хильды, сначала мать, затем и отец решились сделать несколько шагов им навстречу. Девушка хотела было подбежать к ним, но, взглянув на своего спасителя, остановилась неподвижно. - Доченька! Хильда! - послышалось вслед. Она обернулась и покачала головой. Уле же взглянул на ее родителей с презрением. - Вы еще смеете называть себя родителями? - спросил он холодно. - Вы, собиравшиеся отдать ее в жертву ложному богу, теперь даже не пытайтесь вернуть ее домой! Хильда будет моей женой, и останется со мной навсегда. Думаю, что я заплатил свой выкуп, когда спас ей жизнь, но так и быть, я сумею добыть меха для тебя, Олаф. Отец Хильды тяжело вздохнул, наконец, поднимая глаза на будущего зятя: - Ты спас ее, а я вот не смог настоять на своем, когда по всей деревне заговорили, что Штормовой Бог требует именно Хильду, чтобы оставить нас в покое. Специально тебя отослали на охоту, чтобы ты не пытался помешать. Но как тебе удалось? Охотник махнул свободной рукой, спрятав нож в ножны. Он не чувствовал больше ненависти к этим людям, и вообще ничего, кроме усталости. Только теперь почувствовал, как болят ушибы, полученные при падении. Хотелось уйти от них поскорее и увести Хильду. Домой, к матери. Ее не было здесь, значит, отказалась идти на жертвоприношение, и Уле был ей за это благодарен. Его брат, наверное, уже вернулся домой и рассказал матери обо всем. Теперь они оба сходили с ума от страха, и лучше было как можно скорее объяснить им, что все в порядке. А этим - что он может сказать? - Сходите на берег - там лежит ваш ложный Штормовой Бог. Мертвый. Я поразил его своей стрелой. Теперь шторма прекратятся. Расспросите-ка лучше колдуна, как это он убедил вас забыть богов и все обычаи? Он повернулся и пошел прочь, ведя за собой Хильду. А жители Медвежьей долины, удивленные и растерянные, остались выяснять, что происходит. Кое-кто уже успел сбегать к месту готовящегося жертвоприношения, чтобы убедиться, правду ли говорит Уле. Несколько людей помоложе притащили из леса хворост и подожгли тело йотуна. Вскоре огромный костер запылал над успокоившимся морем. Искали колдуна, но не нашли: едва тот понял, что что-то пошло не по плану, скрылся в лесу, не дожидаясь, пока на него обратят внимание. А Уле с Хильдой еще не скоро вспомнили про них. Им теперь никто не мог помешать любить друг друга, и они не сомневались, что теперь Медвежья долина благополучно доживет до весны.