Сага о Золотой Змее

Уже три дня королева Ингрид сидела возле ложа последнего из своих сыновей, Сигурда, раненого отравленной стрелой. Лишь утром и вечером она уходила, оставляя вместо себя Фрейдис, чтобы обойти лагерь в Священной Роще и разделить ежедневные порции еды между уцелевшими людьми. И то, и другое она совершала всегда в одно время и с удивительной точностью, будто выполняла священный обряд. И никто из ее народа не видел ни слезинки на глазах королевы, не слышал ни слова жалобы. Она вся высохла, и Фрейдис каждый день с трудом уговаривала мать съесть хоть что-то. Но по-прежнему была вынослива, и люди, замечая ее за вечерним обходом, порой думали: даже если всем суждено умереть, эта железная женщина, превратившаяся в обтянутый кожей скелет, в висящем мешком платье, но с неизменно тщательно уложенными волосами, останется последней, кто с факелом в руках обойдет опустевшее пепелище... Но все-таки Ингрид оставалась женщиной, и, видя, как сгорает в лихорадке ее последний сын, была близка к отчаянию. Она не раз видела смерть и понимала, что Сигурд умирает. За все время после ранения он не приходил в себя, лишь бредил поначалу, а теперь, совсем ослабев, тихо стонал. Кожа его раскалилась, как угли в горящей жаровне, и, хоть мать и сестра то и дело растирали его холодной водой из источника, это не помогало. И вот, в тот же день, когда Стирбьерн ушел в море за Золотой Змеей, Сигурд затих, перестав дышать. Мать медленно сложила ему руки на груди, поцеловала в последний раз и, выпрямившись так, будто ее суставы не сгибались, откинула полог шатра. Харальда она нашла возле очага. Он обтесывал ножом толстую палку, вырезая древко копья, и с каким-то мрачным интересом наблюдал, как отколотые им щепки летят в огонь и сгорают одна за другой. - Нашего сына больше нет, - голос Ингрид задрожал, когда она произнесла это, остановившись перед мужем, так громко, что ее услышали не только воины, бывшие рядом с конуногом, но и те, кто находился снаружи. Печальная новость быстро облетела лагерь изгнанников. Шатер заполнялся людьми, пришедшими выразить конунгу соболезнования. Почти в каждой семье Сванехольма был хотя бы один покойник, иные же были выбиты почти полностью, но люди еще не утратили способность сочувствовать. Теперь для них, пожалуй, стали ближе конунг и его семья, что страдали наравне со своими подданными. Сам же конунг, услышав страшное известие, несколько мгновений сидел у костра неподвижно, будто оглушенный. Потом медленно, точно бык под ярмом, поднял голову, встретился с женой взглядом. Объяви это кто другой - можно было бы сказать, что тот лжет или ошибается, но она не могла ни того, ни другого, и от того, что она сообщила, не было защиты. - Значит, наш последний сын умер! - эхом повторил Харальд, и его лицо вдруг жутко исказилось, превратившись в маску злобного тролля. Все еще держа в руках нож и палку, он с силой сделал на ней три глубоких надреза, каждый раз откалывая по большой щепке. Подержал их на ладони и громко произнес: - Хельги! Сигурд! Гутторм! Произнося эти имена, он, одну за другой, швырнул в костер все три щепки. Потом переломил об колено палку и бросил ее туда же. И вдруг, вскочив на ноги, точно сразу помолодел, конунг Земли Фьордов дико закричал: - Все погибло для нас! К чему нам притворяться живыми, остатки моего гордого племени? Зачем отсиживаться в Священной Роще, как трусы, пытаясь оттянуть неизбежное? Одно сокровище нам еще осталось, самое драгоценное из всех: доблестная смерть по собственному выбору! Я иду в свой последний бой, и вы ступайте за мной! Он принялся надевать доспехи, свирепо оглядывая собравшихся ярлов и викингов, и своих уцелевших сыновей: Кнуда и Халльдора, Лодина, Карла и Ульва Черного. Те переглядывались между собой, не двигаясь с места, думая про себя, что отец и прежде их ни во что не ставил, а теперь с радостью отдал бы их всех, чтобы хоть один из законных сыновей ожил, будь это возможно. Наконец, Ульв решился: схватил конунга за руку, заступая ему дорогу. И вдруг заговорил горячо и убежденно, точно всю жизнь готовился именно к этой речи: - Мой конунг, сейчас не время идти в бой! Дай хотя бы несколько дней, чтобы люди залечили раны, отдохнули, восстановили сломанное оружие. А еще - подожди вестей от Стирбьерна! Быть может, он и вправду убьет Золотую Змею, и тогда мы сможем победить. Да мы и так сможем, но не сейчас! Я понимаю, тебе сейчас больно, но не посылай людей на смерть. Не убивай свой народ! Все, кто слышал речь Ульва, на мгновение замерли с раскрытыми ртами: уж такого никто не ждал, особенно братья! Но Харальд не удивлялся; он, точно раненый медведь, желал лишь мести врагу, и не признавал никого, кто пытался его удержать. Свободной рукой он замахнулся и ударил Ульва в лицо. Тот пошатнулся, и конунг крикнул ему: - Если ты не трус, вооружайся и следуй за мной! И вы все! - он обвел бешеным взглядом собравшихся викингов, и никто больше не осмелился возразить. Даже Рольф Седой, скрипнув зубами, последовал за Харальдом. Не время было теперь отказываться от службы, даже если конунг обезумел. На выходе из шатра начальник телохранителей уловил шепот Фрейдис, прощающейся перед боем с ярлом Ингваром, и теперь был готов встретить свою судьбу... Нападение горстки отчаявшихся викингов было столь внезапным, что в лагере Других Народов, расположенном к востоку от Священной Рощи, поначалу даже растерялись. Они, конечно, выставили надежную стражу на случай новой вылазки людей, но отряд Харальда смял ее так быстро, что никто не успел поднять тревогу. К тому же, воины Золотой Змеи, уже считающие себя победителями, отчасти утратили бдительность и никак не ожидали, что совсем недавно разбитый едва не на голову враг так быстро решится вновь напасть. Над лагерем разносились радостные вопли йотунов, опустошивших все запасы на развалинах Сванехольма, еще более громкие песни вперемешку с бранью - со стороны союзных им людей, устроивших пир и деливших добычу, и все это заглушалось громовым храпом троллей, а разбудить их бывает совсем не просто. В результате, первый натиск викингов оказался настолько успешен, как они сами не могли и надеяться. С жутким хохотом Харальд разрубил голову йотуну-змею, державшему знамя; оно было багряным, цвета запекшейся крови, и на нем изгибалась кольцом золотая змея, соединив голову и хвост... Конунг выхватил знамя из рук убитого противника и долго с наслаждением топтал его, ворча и задыхаясь от ярости. Потом, увидев приближающийся вражеский отряд, бросился ему навстречу, увлекая своих воинов. - Вот тебе, получай, вражье отродье! - кричал Харальд, рубя первого же врага. - Вот вам всем! Вы пришли убить нас? Ну так убейте, только прежде немало ваших пойдет к Хель! Ну, кому из вас победа дороже жизни, ступайте сюда! Получите: за Хельги! За Сигурда! За Гутторма! С каждым возгласом конунг укладывал по противнику, не замечая собственных ран, превратившись в берсерка; его силы, казалось, удесятерились. Следующие за ним викинги, почти такие же яростные, прокладывали себе путь сквозь вражеский лагерь. Наконец-то они могли отплатить за гибель близких и собственные лишения! Но йотуны уже опомнились после недолгой растерянности. Они сомкнули строй и умело оборонялись, используя преимущество большей силы и выносливости. Раздавался рык троллей и рокотали барабаны карликов, призванные устрашать противника. Во главе своей стаи примчался Фенрир, глава Клана Волка, и завыл, увидев, какой большой урон люди умудрились причинить войску Других Народов. - Деритесь, облезлые шавки, зайцы трусливые! - приказывал он своим. - Или вы забыли приказ королевы? Мы должны взять долг крови! Пусть каждый из вас убьет по десять людей, не то я сам вас сожру после боя! Обратившись в огромного черного волка, он прыгнул навстречу конунгу Земли Фьордов. Никто из викингов, окруженных превосходящими силами противника, не успел бы отбить его нападение. Никто из людей не устоял бы на ногах после броска зверя, весившего как матерый зубр. Харальд рухнул, и глава Клана Волка прокусил ему горло вместе с железными застежками шлема. Это видели викинги, сражавшиеся рядом с погибшим. Все, кто мог, попав в окружение, ожесточенно заработали мечами и секирами, прокладывая себе дорогу. Но ближе всех к чудовищу, терзавшему мертвого конунга, оказался Ульв Черный. Он и в бою не терял рассудка, как многие другие; напротив, сохранял полное самообладание. За то и был прозван Молчаливым, что, если при нем говорили другие, Ульв, поразмыслив, находил большинство разговоров не стоящими продолжения. Сегодня он впервые нашел что сказать конунгу, который был его отцом - и который теперь лежал мертвым. Но в бою принять верное решение было проще, и тут он никогда не медлил. Не позволяя Фенриру подняться, Ульв вонзил меч прямо в его разверстую окровавленную пасть. Рык волка-оборотня перешел в хрип, на руки викингу хлестнула густая черная кровь, а в следующий миг он вынужден был отскочить в сторону, потому что огромные когтистые лапы бешено забились, пытаясь достать его. И люди, и войско Других Народов, оставшись без вождей, на время замерли, опустив оружие и не смея поверить своим глазам. На теле убитого им конунга лежал умирающий Фенрир. Наконец, он перестал метаться, и превратился в человека. Тогда Ульв подошел и, наступив ногой ему на лицо, вытащил меч. Но воля Морны была свята для Других Народов даже без вождей, и они не для того на протяжении многих сот лет питали ненависть к людям, чтобы теперь отказываться от мести. Приказ королевы - взять с жителей Сванехольма кровавую плату сторицей, - лег на благодатную почву. Их воображение разжигалось рассказами о несметных сокровищах, якобы зарытых перед нашествием, так что даже карликам не удавалось найти на пепелище никаких тайников. Они верили, что люди присвоили себе все земные богатства и с попустительства богов наслаждались ими, пока Другие Народы прозябали в изгнании на далеком севере. Морне не пришлось много стараться, чтобы объединить их в ненависти к людям. И вот теперь они сводили давние счеты. Едва успев выхватить меч, весь залитый кровью Фенрира, Ульв оказался в окружении лязгающей клыками, дико завывающей стаи йотунов-вервольфов. Он был вынужден буквально кружиться среди них, не имея возможности хоть на мгновение опустить меч и перевести дыхание. К счастью, в сумятице враги порой мешали друг другу, пытаясь достать Ульва, и все-таки он видел очень близко перед собой их клыкастые пасти, высунутые в жуткой "улыбке" ярко-красные языки. Уже несколько йотунов лежали у его ног мертвыми, став людьми, а искалеченные волки скулили и выли, но остальным их гибель только придавала лютости. И, конечно, если бы Ульв остался против них один, недолго выдержал бы неравный бой. Но к нему поспешили на помощь братья по отцу, а затем и другие викинги, что еще могли сражаться. - С победой тебя, брат! - воскликнул Лодин, смеясь и опрокидывая ближайшего волка. Но уже второй вервольф вцепился ему в руку выше локтя, не защитил и железный рукав кольчуги. И викинг упал на колени, расширенными неверящими глазами разглядывая обрубок руки, из которого хлестала кровь. Осознание боли пришло не сразу... А на помощь йотунам-волкам уже выступил новый отряд. К своему негодованию, викинги узнали выступивших против них... людей. Да, самых настоящих людей под багряным знаменем со змеей! В большинстве своем лапландцы в оленьих шкурах, сражающиеся копьями с наконечниками из рыбьей кости. Но было много и рослых, светловолосых, совсем как Племя Фьордов. Это были те, в чьей душе воля Морны нашла дружный отклик, кто рассчитывал при ее власти извлечь для себя больше выгоды, чем было возможно в обычной жизни, хотя бы большинству остальных людей при этом пришлось погибнуть. Они жестокостью превосходили йотунов, и при этом действовали расчетливо и хладнокровно, отнюдь не спеша погибать. Когда под их мечами упал еще живой Кнуд, трое перебежчиков-змееносцев вытащили его из кипевшей вокруг свалки и принялись допрашивать. - Скажи нам, где вы закопали золото, и отпустим к своим! - поклялся один из них на совершенно чистом наречии Племени Фьордов, показывая поверх доспехов маленькую золотую змейку. - Скажи! Довольно вы попользовались своими сокровищами, мы тоже хотим! Кнуд, лежащий с проломленной головой, так что сбитый набок шлем врезался в края раны, зашипел от боли и ярости, и плюнул в лицо врагам. - А, вот как?! - заорал главарь. - Ну ладно же! Пусть твою казнь надолго запомнят! Он ногой перевернул Кнуда лицом вниз и, сорвав с него доспехи, вспорол мечом спину викинга, одним круговым движением вырезая ему верхнюю пару ребер вместе с сердцем и легкими. Затем высоко подбросил получившийся кровавый ком и швырнул через головы сражающихся. Брызгая кровью во все стороны, его чудовищный трофей упал к ногам Ульва. Тот осознал, что именно видит перед собой, пожалуй, за сотую долю мгновения. Это было точно мороз и вслед за тем огонь по коже. Викинг, его брат, сын конунга Харальда, казнен жестокой и позорной смертью! За это следовала немедленная месть. Убив последнего из окружавших его волков, Ульв раскрутил за лапы его тушу и швырнул в перебежчиков, а затем и сам прыгнул им навстречу, укладывая всех трех. Остальные войска перебежчиков в какой-то момент дрогнули и повернули вспять, точно убедившись воочию, какую жестокую месть готовят им люди, сохранившие верность. С одной стороны их теснил сильно поредевший, но все еще полный боевого задора отряд Ульва, а с другой прокладывал себе дорогу ярл Ингвар, ведя объединенные остатки некогда многочисленных войск свободных ярлов. Он догнал одного из змееносцев, и тот вынужден был повернуться к нему, чтобы не быть зарубленным со спины. И вдруг Ингвар узнал в убегавшем от него противнике Лейва. Того самого, что был его другом, но, влюбившись в его сестру, сбежал и похитил ее. То же лицо под сводом шлема, те же яркие золотые волосы, разметавшиеся по плечам, те же доспехи. Что это, колдовское наваждение?! Но, едва успев так подумать, Ингвар понял свою ошибку. Не хватало главного - огненного взгляда черных глаз Лейва, блестящих, когда он был весел, и грозных в гневе. У его двойника глаза были бледные, серо-зеленые, как морская вода. Похож на Лейва, и все же не Лейв. Это настолько поразило Ингвара, что он опустил меч, еще не отдавая себе отчета, кого видит перед собой. А в следующий миг их уже разделила вопящая, окровавленная, сверкающая железом круговерть войны, и Ингвар больше не видел своего противника. - Догоним их! Скорее! - хрипло воскликнул он, обращаясь к Ульву. Но тот протрубил в рог, приказывая остановиться, так решительно, будто всю жизнь только и делал, что командовал. А потом закричал так громко и властно, что его услышали все викинги, кто еще был жив и мог сражаться, а услышав, начали собираться к нему. - Отходим назад! Впереди ловушка, враг нас заманивает! Назад, к Священной Роще! Хватит на сегодня смертей: Вальхалла уже полна, и валькирии устали! Его решительность, его интонации, в которых очевидно было осознание своей силы, даже совсем не свойственная ему прежде ирония, напомнили старшим из викингов конунга Харальда в его лучшие годы. Нельзя было не повиноваться этим приказам. Ульв же не задумывался, хорошо или плохо ему удается направлять воинов. Вся его заслуга была - не потерять голову, как другие, преследуя отступающих врагов, да заметить в тусклом свете угасающей луны блеск наконечника копья в притаившейся засаде. Викинги остановились в нескольких шагах от палаток вражеского войска. Еще немного - и они врезались бы в ожидавшие их свежие силы врагов, рассыпались бы, ломая строй, и погибли бы напрасно. Приказ Ульва остановил их вовремя. Когда прошло боевое исступление, люди сами это осознали. Увидели и то, как мало их осталось - меньше половины тех, кого вывел в свой последний бой конунг Харальд! Теперь его тело, раздавленное ногами сражающихся, с почти отделенной головой, несли на носилках из копий, чтобы сжечь в Священной Роще. Подобрали также жутко изувеченный труп Кнуда и еще нескольких знатных викингов. Унести всех убитых не было никакой возможности, даже если бы их не преследовали. Но враги, видя, что тщательно нацеленная ловушка не достигла успеха, пустились в погоню, и людям приходилось спешить. Над Священной Рощей садилось солнце, и его пламенеющие отблески указывали викингам их спасение, точно Полярная Звезда - заблудившимся мореплавателям. Наперерез отступающим вышел отряд карликов, закованных в броню с ног до головы. Ульву невольно подумалось, что они похожи на больших железных жуков, почему-то вооружившихся топорами. Но, в любом случае, они были сильным противником, и викингам пришлось немало постараться, чтобы прорубить себе дорогу. У карликов существовала своя тактика против более высокого противника: подрубить топором ноги, точно ствол дерева, а затем добить упавшего викинга. И тем приходилось уворачиваться и прыгать, уходя из-под ударов, которые наносились всегда с неизменной точностью и силой. Исход битвы решило то, что для одних речь шла об истреблении нескольких десятков людей, которым все равно было некуда деваться, а для других - не просто о собственном спасении, но и о надежде для тех, кто ждал их возвращения в Священной Роще. Ее близость придавала сил усталым викингам, и они все-таки прорвались вперед. Раненые тащились за здоровыми, сколько хватало сил, их старались поддерживать, если они могли выжить. Потерявший руку Лодин шел вместе со всеми, перевязав рану пропитавшейся кровью тряпкой; мертвенно-бледный, с остекленевшими глазами - но шел. Во время сражения с карликами Ингвар споткнулся и чуть не упал под их топоры, но чья-то рука поддержала его. Выпрямившись, ярл Идре-фьорда узнал в своем спасителе Рольфа Седого, прежде, казалось, всегда глядевшего на него с подозрением. Но времени удивляться не было, и он с чувством пожал руку бывшему начальнику телохранителей: - Благодарю тебя! Белокурый викинг пожал ему руку, ответил со странной усмешкой: - Не за что меня благодарить! Ты заслуживаешь жить. И, прежде чем Ингвар мог его о чем-то спросить, Рольф стремительно ушел вперед, во главу отряда, сопровождая мертвого конунга. Последним из своего отряда Ульв Черный вошел в Священную Рощу, над которой наступала ночь - темная и холодная, но все-таки временная зимняя ночь. Обернувшись напоследок, он погрозил мечом бегущей следом своре преследователей и крикнул: - Мы не признаем себя побежденными! И скрылся в тени деревьев, бросавших глубокие черные тени на голубом снегу.