Мой Хён

      Даже с чувством предательства жить проще, чем с чувством вины. На протяжении двух дней молчания и нанесения мази на гематому утром и вечером, Чимину казалось, что он вот-вот расплачется. Он замирал каждый раз, когда после первого холодного прикосновения Гук вздрагивал и глубоко вдыхал. В такие моменты чувство вины не просто давило, а накрывало с головой. Рано или поздно он должен был сломаться. И к вечеру второго дня плотину прорвало. Оставив ужин для брата на столике у кровати, Мин направился в душ. Лишь прикрыв за собой дверь, он прижался к ней спиной и безвольно сполз на прохладный пол. Волна рыданий готова была вырваться из груди, но Мин сдерживался. Совсем не хотелось, чтобы младший услышал. Из последних сил, прикрывая рот ладошками, включил воду и, сняв с себя одежду, сел под струи воды, наконец позволив всем чувствам освободиться. Чимин плакал. От чувства вины, обиды, отвращения к самому себе, от осознания своей глупости и совершенно детской ревности. Чего он хотел? Любви младшего? Но он ведь и так его любил, любит и будет любить и оберегать. Как можно хотеть чего-то большего, ведь это неправильно. Но как ему научиться контролировать себя, когда при одном взгляде на младшего внутри происходят необъяснимые вещи? Мысли настолько сильно давили, что Чим не заметил, как слезы превратились в рыдания. Хрупкое тело содрогалось, голос срывался, тело покрывалось мурашками, ведь воду включил кое-как, холодная. Когда тело уже не слушалось, а губы стали оттенка то ли синего, то ли фиолетового, Чимин смутно, будто не на себе, ощутил чьи-то руки и что-то мягкое. Кажется, полотенце.       Чонгук даже не притронулся к ужину. Голова гудела от того огромного количества невысказанных мыслей и обид. Его нервы тоже не железные, он решает поговорить. Движения все еще отдают тупой, тянущей болью во весь бок, но перед ним цель и он идет к ней. А точнее к нему. Было сложно смотреть, как он мучается. Чувствует вину, избегает зрительного контакта, вздрагивает, ощущая присутствие младшего за спиной и мысленно просит вернуться в постель, не оборачиваясь. Ощущать боль друг друга, кажется, они умели с детства. Лишь увидев состояние его Минни, вся злость сменилась тревогой. Слов не осталось, лишь желание скорее вытащить его, согреть, прижать к себе как можно ближе, может быть отругать за беспечность, но это потом. Все разговоры потом. Чонгук выключает воду, хватает большое мягкое полотенце и оборачивает им всего Мина, поднимая на руки и прижимая к себе как можно ближе. Старшего трясет крупно, он вздрагивает часто, сам жмется ближе и безостановочно еле-еле шепчет куда-то в сгиб шеи миллионы «прости». Брюнету и подумать страшно, до чего все это довело брата и что происходит там, внутри, как ему тяжело. Уложив Минни в постель, Гук хотел отстраниться, но Мин не дал ему этого сделать. Совсем не хотелось терять то родное тепло, что так успокаивало. Младший вынужденно лег к брату под одеяло и сразу почувствовал, как тот приблизился, стараясь полностью соприкоснуться с таким теплым телом. Он просто инстинктивно искал тепла. Но младшего эта ситуация улыбнула. Он снова ощутил себя главным в жизни брата, его защитником. Гук обнял брата, уложив его голову себе на грудь, сам уткнулся носом в его макушку и переплел пальцы второй руки. Это чувство. Оно давит изнутри, грозится взорвать сердце, кипятит кровь и сносит крышу в прекрасное далёко. Гук чувствует, как его Минни успокаивается, через пару минут слышит мирное сопение и чувствует теплое дыхание в районе груди, прямо возле сердца. «Символично», думает Чонгук, ведь только брату удавалось сдерживать всю его агрессию, только он мог растапливать сердце младшего, да и сам младший только ради Минни иногда открывал свое сердце, дарил ему свою заботу и нежность, пусть не так часто, как Мин того заслуживал, но все же. Подарив невесомый поцелуй в макушку, Гук обнял рыжего всеми конечностями, как мягкую игрушку, с твердым намерением отогреть глупого братца. Уснуть не получалось довольно продолжительное время от той переполняющей нежности, которая требовала зацеловать всего Минни, сцеловать все слезы, вызвать ту самую неповторимую, яркую улыбку, на которую способен только Мин. Окончательно и бесповоротно решив сделать любимого хёна самым счастливым на свете, Чон дал себе обещание, что никогда не позволит кому-либо подойти к хёну ближе, чем на метр. И уж точно никогда не будет ни с кем делить хёна. Никогда. Если нужно, он оформит право собственности. Он сделает его своим.