КЛУБ МОЛОДЫХ СЕРДЕЦ

      Удостоверившись, что у всех членов команды отличное самочувствие после сделанных накануне прививок, Гай-до дал коллекторам добро на проведение разведки, и Надя с Костиком отправились в джунгли, прихватив с собой кейс с видеокамерами. Пока активного лова не предполагалось. Надя рассчитывала с помощью камер отследить звериные тропы, а, если повезёт, и повадки здешних животных. Последнее могло стать важным подспорьем в их содержании. Алиса же с Пашкой занялись благоустройством лагеря. Кроме того, не следовало расслабляться, а поточить зубы о гранит Науки. Гай-до скачал с институтского сайта лекции и курсовые задания, и ребята до самого вечера засели за учебники, нагоняя упущенную программу.       Повторяя лекционный материал, Алиса то и дело отвлекалась и украдкой поглядывала на джунгли. Она завидовала коллекторам. Ей самой страсть как хотелось пойти на разведку, и не только из-за надежды побыстрее найти заветную мухоловку – в ней проснулся и активно заворочался юношеский дух авантюрного исследователя, кем она была каких-то три-четыре года назад, пока не ушла с головой в учёбу. Нелегко было противостоять искушению! Столько загадок виделось здесь же, под носом. Они манили к себе, звали, требовали, чтобы их разгадали. Да и сам лес просто заслуживал того, чтобы прогуляться под его таинственным пологом. Мэтр Киндан не преувеличивал, утверждая, будто ни один викад не сравнится с натуральным великолепием лампердийских джунглей. Теперь Алиса и её друзья воочию убедились в верности его слов. Даже Пашка признал, что ради подобного зрелища не жалко побыть дальтоником. А Гай-до торжественно продекларировал:

Браддона! Мрачная Браддона! Зловещ твой облик и суров, Но ты прекрасна вне закона – Очаг отверженных богов. О, царство Осени цветущей! Как Рай, потерянный навек, Горят пожаром вечным кущи, И чёрный пепел всё облек…

      Поэтам простительна склонность к патетике, особенно, когда она по делу. А всем известно, что Полугус Земфирский, прославившийся не только своими путешествиями, но и поэмами, никогда не расчехлял своё золотое перо ради каких-нибудь заурядных природных явлений вроде берёзы под окном или майской грозы. Вот и процитированный Гай-до отрывок из элегии Полугуса «Песнь Браддоны» в лучшем виде характеризовал леса планеты: ярко, емко и правдиво.       Красный карлик Ола-ше дарил Браддоне достаточно тепла, но не света, и этот дефицит являлся причиной столь необычной окраски местных растений. Милый и родной сапиенсам зелёный цвет здесь отсутствовал напрочь. Ни в воде, ни на суше невозможно было найти хоть одну зелёную былинку.       Цвет подавляющего большинства земных растений обусловлен тем, что они отражают избыточные для себя фотоны зелёной части спектра солнечного света. На Браддоне подобное было непозволительной роскошью. Растительность здесь поглощала весь свет, что делало её черной и серой. Чёрная листва – это и был тот «пепел», о котором с надрывом вещал поэт. А «пожар»? Он тоже был, и ещё какой! Многие растения, словно понимая, какой траурный вид им придаёт чёрнолистный убор, накапливали в фотосинтезирующих тканях каротиновые пигменты, которые жадно поглощали редкие, но мощно заряженные фотоны синего света, отражая преломлённые лучи красно-жёлтой части спектра. И леса пылали, переливаясь сочными оттенками багрянца, киновари, танго и махагона. Это великолепие располагалось в верхнем ярусе, тогда как внизу росли «аутсайдеры» с преимущественно чёрной листвой. От такого контраста иллюзия пожара лишь усиливалась, а венчал картину огромный кровавый диск Ола-ше, лениво светящего с серых небес, кажущихся пасмурными даже в ясную погоду.       Что же до формы растений, то она была более-менее привычна для землян, и, если бы не окраска листвы, то так называемые «джунгли» легко могли сойти за какую-нибудь европейскую рощу. Мощные деревья стояли не часто, не образовывали непролазных чащ, но под их раскидистыми чёрными кронами клубился такой сумрак, что лес казался гуще, чем был на самом деле. Травянистые растения отсутствовали как вид – для них здесь, в джунглях, было слишком темно. Вместо них землю у корней деревьев укрывали мхи-паразиты. Поросли их поднимались по узловатым стволам хозяев, и, казалось, что те стоят, нарядившись в меховые сарафаны цвета индиго. С ветвей, как елочные украшения, свешивались густые оранжевые бороды моссистосов. Это были не растения, а колонии простейших, жирующих на вытекающем соке деревьев.       Прогалы и открытые участки леса заросли разлапистыми пушистыми кустарниками катовелонесами, тёмно-серыми «папоротниками» псевдофтериями и удивительными лигнофрактисами, которых рассудительные бесчувственные профессора бесцеремонно относили к грибам. То ли у них не хватало фантазии, то ли не было совести, но они их так и называли: «грибы лигнофрактисы». [1] Но пусть профессора кичатся своим привилегированным цинизмом – для простых людей лигнофрактисы совсем не походили на грибы. Они росли обширными семьями и образовывали настоящие ажурные баррикады или, лучше сказать, наземные рифы в рост человека. Причудливые формы, пёстрая окраска – всё в них указывало на то, что, создавая подобное чудо, Творец вдохновлялся работами Сальвадора Дали. Как и подводный коралловый риф, рифы лигнофрактисов кишели жизнью: существа, которых мы привыкли называть «птицами», «ящерицами», «зверями» и «насекомыми», в бесчисленном множестве селились в дебрях из упругих пупырчатых ветвей, в самих ветвях и в мясистых плодовых телах. Поросли плесени украшали лигнофрактисы, точно наметённые метелью снежные шапки, лишайники бархатной дорожкой стелились у подножья, вездесущая лиана куч-куч опутывала их своими сетями.       О, да, это была она – проклятие и гордость джунглей Ламперды! Её невозможно было спутать с чем-то ещё. На тонких гибких побегах, точно нити жемчуга, висели цепочки маленьких округлых бутонов. Как рождественские гирлянды, они увешивали всё вокруг, а из-под них грозным предостережением виднелись терния основных стволов. Первые слабые лучи восходящего солнца отражались в скопившейся на цветках росе, и они сияли приветливым перламутровым светом, а листва, как чёрный бархат, будто нарочно оттеняла их манящий блеск. Скольких людей погубила эта предательская красота! Но разве растения виноваты? Они не ждали пришельцев из чужих миров, а приспосабливались к обитателям собственного. Их сияние, сейчас, на заре уже поблекшее, привлекало опылителей, которых еще можно было увидеть по гаснущим огонькам, пока они не зарылись в лесную подстилку до следующей ночи. Гигантские светляки и фосфоресцирующие жуки, пичуги с огненным оперением и непонятные многокрылые бестии с огромными горящими глазами – все они ещё деловито суетились, не загнанные солнцем в свои убежища.       Алиса могла только догадываться, что же здесь творится во время затмений, если и в этот предрассветный час лес пронизывала чарующая иллюминация, равную которой ей доводилось видеть лишь в городах.       Для сапиенсов, как и для Полугуса, лес выглядел «царством Осени». Из-за своей расцветки, конечно! Только множество цветов, не одной лианы куч-куч, но и других растений, наглядно демонстрировали, что сейчас на лампердийском континенте в самом разгаре не осень, а весна. Цветы были повсюду и что это были за цветы! Белые, голубые, жёлтые, пятнистые и полосатые, – они поражали воображение такими изысканными или курьёзными формами, что рядом с ними меркла слава благородных орхидей. Цветы-осьминожки, цветы-птицы, цветы-осы с изящными прозрачными лепестками, цветы-медузы; хрустальные бокалы и кувшины; цветы, похожие на протянутые за милостыней руки и цветы-кукиши; соцветия-ежи и соцветия-гидры с лепестками в виде драконьих голов; цветы-факелы и цветы-фейерверки; цветы-лампы и цветы-фонарики. Многие из них светились в вечном сумраке чёрного леса: какие-то просто отражали ультрафиолет, свечение других было видимым. Светились лишайники, светились мхи, грибы и плесень, прелая подстилка, облачка светящихся спор и пыльцы неясными фантомами парили тут и там. Живое сияние сумрачного мира пронизывало лес изнутри и меркло в свете расцветающего утра, чтобы снова вспыхнуть вечером то ли насмешкой, то ли укором тусклому красному солнцу. А пока на смену ночным светлякам появлялись дневные. Множество букашек уже сновало вокруг. Неспособные излучать свет, они компенсировали это блеском и позолотой глянцевых полированных панцирей. Костик подошёл к одному из кустов и оказался буквально объят пламенем – десятки бабочек, незаметных до этого и вспугнутых его приближением, разом расправили свои нестерпимо яркие крылья и закружили над парнем вихрем иллюзорного огня.       Очарование – было тем, что испытала четвёрка землян, впервые увидев величественное, в прямом смысле, сияющее великолепие этих мест. Даже приторный валящий с ног аромат цветения и прения не умалил их восторг. Запах леса действительно был настолько своеобразным и крепким, что Надя, не разобравшись, в чём дело, даже упрекнула напарника, будто тот пролил свой этилацетат. Но, как оказалось, к цветочному амбре лампердийских джунглей легко привыкнуть: к вечеру ребята его практически не замечали, и охватившее их по первости головокружение не возвращалось.       Место для лагеря выбрали недалеко от широкой заводи в одной из излучин реки Чейны. Это было за полсотни миль от старой стоянки Чаде, но Гай-до отказался базироваться там же, где погиб бедный учёный. Устье и берега Чейны были болотистыми и сплошь заросли лигнофрактисами. Как бы ни пытался кораблик совершить «мягкую посадку», его приземление всё равно бы навредило обитателям «грибных рифов», а сам он увяз бы в зыбком грунте. Да и людям пришлось бы несладко от постоянной сырости и болотных миазмов.       Вскоре Гай-до обнаружил, что через джунгли тянется складка древнего базальтового массива, и кое-где базальты выходили на поверхность. Там, где это происходило, образовывались проплешины – участки, не заросшие лесом. Деревьям и гигантским лигнофрактисам не хватало для укоренения тонкого слоя почвы на каменной подушке, и вода здесь не задерживалась – сбегала в реку. Лучшего места для базы было не найти: светло и просторно (редкие купы кустарников не в счёт), до леса рукой подать, а с возвышенности, пусть и совсем небольшой, отлично просматривалась река. А что еще нужно зверолову?       Вечером лес наполнился треском и сверчением сотен и сотен разноголосых «насекомых». Неведомые подпевалы своим надтреснутым частым кряканьем вторили им с реки. Ола-ше медленно растворялся в багряной листве, небо озарилось закатным заревом до головокружительных высот. Обычно закат виден только издалека. Здесь всё вокруг было пронизано его алыми всполохами. Посвежело. Ночи на Браддоне были холодными. Воздух наполнили тучи мошкары, но все их попытки испортить людям отдых терпели фиаско. Силовой купол укрыл лагерь от посягательств кровососов, и команда спокойно сидела у костра, ужинала и делилась впечатлениями.       У Алисы под рукой лежал скрытый наброшенной курткой странный футляр. Костик любовно разглядывал в планшете сделанные днём фотографии. Надя, смеясь, рассказывала, как её напугала какая-то светящаяся мелюзга, когда она влезла на дерево, чтобы закрепить на ветке миникамеру.       – Согласен, всё это здорово, – задумчиво проурчал Гераскин на очередные умиления девушки фееричностью «огненных джунглей». – Но по сравнению с Великой французской революцией…       Тут Пашка, не договорив, поднялся и ушёл к Гай-до, оставив озадаченную Надю гадать, что же он собственно имел в виду своей репликой. Через минуту всё встало на свои места: Пашка вернулся с гитарой, а в загадочном футляре Алисы оказалась скрипка. Надя уставилась на ребят с изумлением и немым восхищением.       Усевшись на своё место, Пашка размял пальцы и скользнул ими по струнам. Алиса одарила его осуждающим взглядом. «Опять Тадеуш баловался…» – подтягивая колки, проворчал юноша на её недовольство.       – И так, дамы и господа! – продолжил он, быстро управившись с настройкой. – Кто хочет, может посмотреть кино – у Гай-до отличная фильмотека на борту. А в нашей культурной программе всё по-простому. И… – тут он взял звонкий аккорд. – Вас приветствует наш походный сводный оркестр имени Безобразика Тренденшпундиля. Соло-скрипка – бесподобная Алиса. Единственный вечер, проездом из Страны Чудес. Ритм-гитара – ваш покорный слуга. Только на ритм меня и хватает… Но не будем о грустном! Маэстро, с мажора?       – Можно и с мажора, – благосклонно кивнула Алиса, беря инструмент наизготовку.       – Тогда, свистать всех наверх! – гаркнул Пашка и врезал бодрый марш.       Даже костёр как будто вспыхнул ярче. Алиса поддержала мелодию кельтским мотивом, и Пашка молодецки заголосил:

КомпАс шалит и руль разбит, Нам Портсмут только снится. Вдруг рында дико зазвенит, И боцман в дудку засвистит – Аврал, хоть застрелиться! Злой шторм и шквал, за валом вал – В глазах лишь белый снег. Но, точно медный истукан, Стоит на шканцах капитан. Виват, Счастливчик Джек! Виват, Счастливчик Джек! В бой наш фрегат, как на парад, Где пушки бьют свирепо – Тяжёлых ядер страшный град. И о пощаде супостат В испуге молит небо. Приказ нам дан – прём на таран, И льётся кровь в cто рек. Но, презирая боль от ран, Стоял на шканцах капитан. Виват, Счастливчик Джек! Виват, Счастливчик Джек! Нет, не угрюм – приветлив шум, Рождаемый волнами. Нет на душе унылых дум, Всё потому, что сам Нептун Запанибрата с нами. Кричат «ВеллкАм!» по всем портам. Нас не сразить вовек! Назло штормам, назло врагам Стоит на шканцах капитан. Виват, Счастливчик Джек! Виват, Счастливчик Джек!

      – Виват! Виват, Счастливчик Джек! – захлопала в ладоши Надя. – Это потрясающе! Я… я даже не думала… Вы играете!       – Играем, – скромно сказал Пашка. – Ибо без воды человек может прожить неделю, а без хорошей песни и дня не протянет.       – Точно! – воскликнула Надя. – Я жить без музыки не могу. Как… как здорово оказаться в компании единомышленников!       Тут она почему-то с укором покосилась на притихшего Костика.       – К вашим услугам! – кивнул Пашка. – Кому как не биологам знать, что, если есть что-то, ради чего имеет смысл находиться на Земле, то это – музыка. [2] Мы сейчас не на Земле. C’est la vie! [3] Но её песни всегда с нами. Например, такие…       С этими словами он забренчал простенький мотивчик и смешным голосом замурлыкал:

На планете без названья, А по прозвищу Земля, Жило странное созданье – Обезьяна без хвоста. Целый день она искала, Что бы съесть, чего попить. Горевала обезьяна: «Трудно на планете жить!» Горевала обезьяна: «Трудно на планете жить!» Думать стала обезьяна, Собрала мозги в пучок, Как улучшить несказанно Неустроенный мирок. Докопалась до металла, Колесо изобрела. Только лучше жизнь не стала – Жизнь осталась, как была. Только лучше жизнь не стала – Жизнь осталась, как была. Не сдаётся обезьяна – Нефть и газ давай искать, Чтобы царство без изъяна Обезьяние создать. Сто планет она открыла На межзвёздном корабле. Оказалось – то же мыло! – Жизнь повсюду – так себе. Оказалось – то же мыло! – Жизнь повсюду – так себе. Обезьяна чешет темя: «От себя не убежать… Видно, это моё бремя – Лучшей доли не сыскать. Не мило чужое солнце, Я хочу домой, друзья! Трудно на Земле живётся, Но зато она моя!» Трудно на Земле живётся, Но зато она моя!

      Пашка отбил коду и прокомментировал бурные аплодисменты Нади:       – На планете Синий Воздух эта безделушка стала хитом. Али не даст соврать… Ну, да ладно! – он подмигнул восторженной девушке. – Я вижу, вам было бы интересней нечто более весомое. Или… более знакомое? Угадал? Тогда мы начинаем концерт по вашим заявкам! Что вы хотите услышать?       Надя на секунду растерялась и выпалила:       – «Прекрасное далёко»!       Алиса с Пашкой переглянулись.       – Что? – спохватилась Надя. – Вы не знаете эту песню?       – Знаем… – сказала Алиса. – Забавно, меня постоянно просят сыграть именно её.       – Потому что это замечательная песня!       Алиса скромно кашлянула и сказала:       – Принято. Паш?       – Всегда готов! – отозвался Пашка.       Над лагерем зазвучала волшебная мелодия. Алиса открыла было рот, но Надя запела сама, и голос её был таким сильным, чистым и нежно-звонким, что Пашка, заслушавшись его переливами, даже смазал такт. Костик не грешил против истины, что его напарница поёт, как богиня. На Пашкину оплошность Надя ответила только мимолётной улыбкой, не отвлекаясь от пения. Ляп юноши не сбил её, потому что песня жила в ней, цвела в ней, с тем же упоением и страстью, что мир вокруг, и, казалось, ничто не заставило бы её сфальшивить. Её вокализ слился со звонким голосом скрипки Алисы и, подхваченный ветерком, поплыл над округой чарующим перезвоном хрустальных колокольчиков. А в первую секунду, когда всё прекратилось, ребятам почудилась, что наступила острая гнетущая тишина, потому что все прочие звуки, вся эта лесная трескотня померкли и растворились в сладостном пении девушки.       – Обалдеть! – выдохнул Пашка.       – У тебя дар, – поддержала его восторг Алиса.       – Спасибо! Спасибо! – радостно ответила Надя. – Я обожаю живую музыку. А пение – моя страсть. Ходила в вокальное училище, мечтала стать эстрадной певицей. А потом…       Она запнулась и, помолчав, добавила:       – Я разочаровалась в эстраде… В общем, не важно…       Вместо пояснений Надя взяла ветку и принялась ворошить угли. Выражение её лица рассказывало историю красноречивей любых слов: воспоминания, пробудившиеся в ней, были болезненные и горькие.       – Да уж, современная эстрада тот ещё гадюшник, – цыкнул Пашка. – Артисты думают только об имидже. Продюсеры – о прибыли. Искусствоведы и критики… вообще слишком много думают. А до музыки – в смысле, музыки со смыслом – никому нет дела. О ней все забыли.       – Не все, – уточнила Алиса.       – Ага, простые слушатели, которых вся эта эстрадная элита и за людей не считает, скармливая нам свой электронный комбикорм из семплов и еще не пойми чего. А тексты?! Должен отдать им должное. Я пытался написать подобное и не смог. Чтобы достичь равного им мастерства, мне пришлось бы сделать лоботомию или набить голову опилками и начать курить клей. Но Али мне этого не разрешает: мол, сегодня гениальных поэтов хоть косой коси, а я такой – всего один.       – Да, у тебя никудышные стишки, зато в отличие от них, ты не страдаешь гиппопото-монстро-сескви-педалиофобией, [4] – невозмутимо сказала Алиса.       Надя не удержалась от смешка над этой шуточной перепалкой и сама добавила:       – А мы люди не гордые. Куда нам до высокого искусства? Окультуриваемся, как могём.       – Главное забраться подальше – вот как сейчас, – чтобы какой-нибудь просветлённый не услышал наш музыкальный экзорцизм, – расшутился балагур Гераскин. – В убийстве же обвинят! Nom d’un! Nom d’un! [5] На это Алиса вихрем пропилила вступление двадцать четвёртого каприса Паганини, огляделась и удовлетворённо произнесла:       – Если кто нас и подслушивал – теперь он нейтрализован. Мы можем спокойно похулиганить.       С этим она заиграла «Вечер бродит» и не ошиблась с выбором. Хоть в скрипичной аранжировке незамысловатая мелодия звучала несколько непривычно, но когда Алиса начала петь, Надя её тут же поддержала да с каким-то детским взрывным энтузиазмом. Она знала эту песню, знала и любила. И эта любовь оказалась очень интересна наблюдательной Алисе.       За бессмертным хитом Ады Якушевой понеслись героическое «Большое приключение», лиричная баллада «Космические цыгане» и сказочный эпик «Звёздный странник», в котором Надя вновь поразила ребят возможностями своего вокала. [6] А после драматичного «Последнего письма» Пашка объявил:       – Следующая песня звучит для наших друзей из северной столицы.       Он тихо заиграл тревожное стаккато, Алиса вступила со второго такта, и Надя запела «Девятьсот дней».       Мелодия постепенно набирала силы, Надя буквально тянула её за собой. Алиса ещё никогда не слышала, чтобы эту песню исполняли с такой страстью. Она сама играла её редко, но знала, какой в ней содержится эмоциональный потенциал и старалась без нужды не касаться его глубин. Сдержанность её была вынужденной. Не оспаривая догмат, что в музыку надо вкладывать душу, Алиса со свойственным ей прагматизмом считала, что речь идёт не о всей душе, а только о её части. Ведь если вложить в исполнение всё без остатка, то можно сгореть на одной единственной песне. Что сейчас и произошло с Надей: к пятому куплету она так расчувствовалась, что умолкла на полуслове и отвернулась от огня.       «Она не такая, какой хочет казаться!» – подметила Алиса.       Музыка лучший индикатор человеческого характера. Это те очки, которые надевают, чтобы прочесть его душу. Склонность человека к той или иной музыке расскажет о его личности больше любого психолога, а человеческое сердце раскроет все его секреты и слабости, звуча в унисон с любимыми мелодиями.       Чтобы не смущать подругу, Алиса знаком попросила Пашку прекратить, а сама, сразу не уходя от грустных мотивов, стала импровизировать: перевела мелодию песни на «Chi Mai», сыграла кусочек «Осени» Грига и закончила «Зелёными рукавами».       – Какой замечательный вечер! – вздохнула оправившаяся Надя.       Пашка хитро улыбнулся:       – Всё потому, что звучит… – и вместо объявления он заиграл «Надежды маленький оркестрик». Девушки дружно подхватили легендарную песню, а лишь затихли её последние аккорды, Пашка уже сольно с озорным удальством взялся за «Надю-Наденьку», то поглядывая на Костика, то откровенно строя глазки тезке героини песни.       – Ну, нахал! – залилась Надя серебристым смехом.       – Я? – шутливо взвился Пашка. – Полноте! Кто нахал, так это падаван Костик, который ни с того, ни с сего объявил бойкот нашей доброй компании.       – Что? – испуганно заморгал Костик.       – Ты молчишь весь вечер, – сказал Пашка. – Как это понимать, mon vieux? [7]       – К-как?       – Вот и я хотел бы знать, чего ты притих, как бедный родственник? Тебе не нравятся наши песни?       – Мне? Не…       – Что «не»? Не нравятся?       – Не! – отчаянно замотал головой Костик.       – А! Нравятся? – догадался Пашка.       Костик кивнул.       – Ну, так поддержи коллектив! – потребовал Пашка. – Спой с нами!       – Я?       – Ja, ja! – передразнил Пашка. – Natürlich! [8]       – Костик не поёт… – сказала Надя, и Алисе послышались нотки сожаления в её голосе.       – Как это не поёт? – возмутился Пашка. – У нас же «Первая поющая экспедиция»! Ну-ка, братец, давай изобрази что-нибудь этакое! Что там у вас популярно на философском курсе? «Альма матер»? «Из вагантов»? – он повернулся к Алисе и воскликнул: – Маэстро, ноту!       – Отстань от человека. Не хочет он петь, – сказала Алиса, подкручивая колки.       – Хочет-хочет! – не унимался Пашка. – Он просто сам пока этого не знает, а вот начнёт петь – и не остановишь. Так всегда и бывает. А я объясню, почему? Как же не петь в обществе таких прекрасных дам, когда душа сама поёт!? Надо дать выход чувствам. Верно, я говорю, Костян?       Несчастный Костик не знал, куда себя деть и пискнул только: «Я не…»       – Опять «не»! – Пашка с досадой хлопнул по деке. – Не разочаровывай меня, не то я заподозрю неискренность. И вот что я тебе скажу на это, любезный друг: тот, у кого нет музыки в душе, кого не тронут сладкие созвучья, способен на грабеж, измену, хитрость, темны, как ночь, души его движенья, и чувства все угрюмы, как Эреб... [9]       – Паша, перестань! – попросила Надя. – Ну не любит он петь, не умеет. Зачем его ругать-то?       Пашке только того и надо – распушил перья, намереваясь завязать спор покрепче. Но Алиса знаком живо дала ему понять, что его насмешки неуместны. Повисла неловкая пауза. Алиса подстраивала скрипку, Пашка стирал вымышленное пятно с деки, Надя смотрела на костёр. Все умолкли, и только местные трескуны продолжали оглашать окрестности шорохами и скрипами своих крыльев. И неожиданно под эти дребезжащие, шаркающие и пилящие звуки раздался тихий, слегка дрожащий голос Костика:

Смотрите, друзья мои, как нас немного осталось… Эти потери спокойно сносить не научимся мы. Тихие светы в глазах да не канут в усталость и старость, И зарекаться не станем мы впредь от молвы и сумы. Не возноси до заслуги, что слова плохого о друге Не произнес никогда ты и кукиш не прятал в карман В ревности, в зависти горькой и в темном испуге, Не оступаясь ни в злость, ни в навет, ни в обман…

      Костик пел, задрав подбородок и закрыв глаза, как будто с трудом вспоминал слова, но голос его к концу песни перестал дрожать и стал громче.       Он умолк с последними словами и уставился на пылающие угли. Кажется, он сам удивлялся собственной смелости. Но и ребята тоже удивились, а больше всех, пожалуй, Надя – она же была уверена, что напарник не способен превозмочь собственной застенчивости.       – Молодец! Я прям не ожидала, – первой прервала молчание Алиса.       – Да, Костян, ты полон сюрпризов, клянусь своими якорями! – высказал одобрение Пашка. – Что-то я не припомню такого у Окуджавы…       – Это Дольский… – тихо пояснил Костик.       – Прекрасные стихи, – сказала Алиса.       – Да… Очень красивые, – согласилась Надя.       – Гай-до, поищи, пожалуйста, ноты, – попросила Алиса.       – Уже! – отозвался кораблик.       – Я выучу мелодию, и тебе будет легче петь, – предложила Алиса.       – Спасибо… – не поднимая глаз, сказал Костик.       – А голос мы тебе поставим, – пообещал Пашка. – Это просто. Чаще практиковаться – вот и всё! Как там у тебя поётся: «Время для песен не связано с розой ветров и с сезоном…»? Вот это правильно, чёрт побери!       – Задатки есть, – поддержала идею друга Алиса, – у тебя отличный слух. Ты не учился?       – На филфаке [10] проходят музыкальную теорию…       – Так, может, ты ещё и играешь?       – На пианино… не… немного…       – Как? – изумилась Надя. – А почему мне не говорил?       – Ты не спрашивала… Да и пианино же в кустах нет…       Костик произнёс это с такой детской наивностью, что все покатились со смеху, и даже он сам вдруг рассмеялся.       – Эй! – вскочив, воскликнула Алиса. – Гуляй, студенческое братство!       Смычок бойко заскользил по струнам, и вся компания грянула тысячелетнее «Прощание со Швабией». [11]       К кульминации Надя так раззадорилась, что тоже вспорхнула, потянула за собой Костика и, напевая «Хей-хей! На-на-на!», пустилась с ним в пляс вокруг костра. Парень же от такого оборота просто обалдел, но, заражённый бесшабашным весельем напарницы и проникшись общей раскрепощённостью, пытался изображать какие-то па, изящество которых намекало на то, что он подсмотрел их на лежбище морских котиков.       – Давай, Костян! Когда ещё так оторвёшься! – хохотал Пашка, наяривая на гитаре уже полную неразбериху. Заметив это, предупредительный Гай-до включил фонограмму песни, и Пашка с Алисой, отложив инструменты, смогли присоединиться к танцующим коллекторам.       Сгущающиеся сумерки взорвались безудержным молодым весельем. Компания так увлеклась, что Гай-до пришлось пускать мелодию второй, а потом и третий раз. Тогда-то в самый разгар устроенного хоровода Надя внезапно остановилась, Костик со всего маху налетел на неё, едва не сбив с ног; следом, как разогнавшиеся в хвосте поезда вагоны врезаются в тянувший их и резко затормозивший тепловоз, в коллекторов влетели Пашка с Алисой. Надя как будто и не заметила произошедшей из-за неё давки.       – Ой! Вы видели? Видели? – воскликнула она.       – Не, такого я ещё не видел! – рассмеялся Пашка, помогая подняться сбитому им Костику.       – Да нет! – отмахнулась Надя. – Видели вон там?       – Что? Что там? – спросила запыхавшаяся от пляски Алиса, вглядываясь в стену тёмного подлеска, туда, куда указывала взволнованная девушка.       – На тех кустах были цветы, – пояснила Надя.       – Цветы? – разочарованно переспросил Пашка.       – Большие такие, красивые… – сбивчиво продолжала Надя. – Я ещё хотела сказать Костику – это по его части, – но… но мы пели…       – Какие цветы? – заинтересовался Костик. – Я не вижу.       – Они исчезли! – объявила Надя и как будто оробела от собственных слов.       – Исчезли? Как это?       – Они были, а потом я повернулась, а они – раз! – и нету!       – Мало ли… – фыркнул Пашка. – Может их съели? Корова языком слизала! Ха-ха-ха!       Надя свела брови:       – Очень смешно! Слизала? Три огромных цветка разом?       – Чего гадать?.. – Пашка положил руку на кобуру. – Пойдём глянем!       – Подожди! – остановила его Алиса. – Если их съели, это должно быть какое-то крупное животное…       – Их не съели! – рассердилась Надя. – Они торчали в разных местах на кусте, а потом пропали, словно… словно нырнули туда, в листву…       – Двигающиеся цветы? – удивился Костик.       – Да! – Надя вдруг вскинулась и обвела друзей испуганным взором. – Я… я сейчас припоминаю, когда мы разбивали лагерь, их не было…       – Ты о чём? – не поняла Алиса.       – Да о цветах же! Их не было, а потом появились. А теперь опять пропали!       – Прости… – продолжала недоумевать Алиса.       – У меня отличная зрительная память, – раздражённо заявила Надя. – Я не помню эти цветы, когда мы ставили палатки. А кусты вон – постоянно на виду! Я и заметила цветы, когда мы пели. А потом мы стали танцевать, и они исчезли.       Алиса закусила губу:       – Кажется, понятно… Гай-до, ты ведёшь видеонаблюдение?       – Извини, капитан, – ответил кораблик, – я выбрал другой угол съёмки.       – Вы что, мне не верите? – с обидой спросила Надя.       – Отчего же? – возразила Алиса. – Ты что-то видела, что-то похожее на цветы…       – Не «похожее», а цветы!       – Хорошо. Цветы, – уступила Алиса. – И они то появляются, то исчезают?       – Вот именно!       – По-моему, это легко объяснимо…       Все с интересом уставились на Алису – какой она вынесет вердикт?       – Вы же наверняка знаете кустики с «осьмушки» Альдебарана? – вместо каких-либо предположений спросила она. [12]       – Ты думаешь, что здесь тоже есть локомоционные [13] растения? – догадалась Надя.       – Почему бы и нет, – пожала плечами Алиса.       – Да надо просто проверить, – сказал Пашка. – Может, они просто сложились в бутоны? Может, это были чёртовы бабочки? Фьють – и улетели!..       – А помните, как мэтр говорил про танцующие цветы? – прошептал Костик.       Все озадаченно переглянулись.       – Это не он про них говорил, а Чаде бредил… – так же шёпотом проворчал Пашка.       – А, может, и не бредил… – озираясь, сказала Алиса.       – Ты думаешь… – начала Надя.       – Я думаю, надо быть осторожными, – ответила Алиса. – Не нравится мне это…       – Ты прям, как Зелёный! – тихо рассмеялся Пашка. – Бороды не хватает…       – Ничего, – сказала Алиса. – Я скорее соглашусь отпустить бороду, чем допущу, чтобы портрет кого-нибудь из нас украшал мис-хето мэтра Киндана.       – Пффф! Подумаешь – цветочки! Да Костян с ними в два счёта разделается.       – Локомоционные цветы – это очень интересно, – подтвердил Костик.       – Не нравится мне это, – повторила Алиса.       И, словно ответом на её опасения, внезапно из леса, смешиваясь с трескотнёй насекомых, призрачным эхом донеслись приятные мелодичные звуки. На первую трель невидимого певца раздалась другая. Потом третья. Потом все три зачирикали, защебетали, засвистели вместе, и в их пении слышался смех и…       Надя ошарашено захлопала ресницами:       – Это же… это же наша песня!       Алиса хотела бы возразить, но уши-то её не обманывали: кто-то там, в лесу, насвистывал – и мастерски! – старую мелодию Давида Тухманова. Теперь даже у Пашки был серьёзный вид.       – Какие здесь, однако, смышлёные попугаи, – проговорил он, вглядываясь в чёрную стену мрачных джунглей, где журчанием ручья продолжала переливаться загадочная а капелла.       – Это не попугаи, – прошептал Костик.       – Это мола-мола, – уверенно сказала Надя, и Алиса увидела, как глаза её вспыхнули охотничьим азартом.       [1] Да простит меня читатель, я вынужден был придумать какие-то названия, чтобы постоянно не писать «похожие на то, похожие на сё». А если придумывать, то на официальном языке науки.       Моссистосы – от латинского moss «мох» и греческого istós «паутина».       Катовелонесы – от греческих káto «пух» и velónes «хвоя».       Псевдофтерии – от греческих psévdo «обманывать» и ftéri «папоротник».       Лигнофрактисы – от латинского ligna «лес» и греческого fráktis «ограда».       [2] Пашка слегка перефразирует Фридриха Ницше.       [3] Такова жизнь! (фр.)       [4] Гиппопотомонстросесквипедалиофобия – боязнь длинных слов.       [5] (здесь) Чёрт возьми! Чёрт возьми! (фр.)       [6] Названные песни можно считать вымышленными, принадлежащими времени Алисы, но у них есть конкретные прототипы.       «Большое приключение» – The Greatest Adventure (Glenn Yarbroudh).       «Космические цыгане» – Ocean Gypsy (Michael Dunford, Betty Thatcher).       «Звёздный странник» – A Spaceman Came Travelling (Chris de Burgh)       «Последнее письмо» – Last Letter Home (Butch McDade, James H. Brown, Jr.)       [7] Старина (фр.)       [8] Да, да. Конечно! (нем.)       [9] Уильям Шекспир. Венецианский купец. Акт V сцена I. То что Пашка наизусть знает всего Шекспира, не моя придумка. Об этом рассказывает сам Кир Булычёв в повести «Пашка-троглодит».       [10] (здесь) Имеется в виду не филологический, а философский факультет.       [11] «Прощание со Швабией» – (лат. Hospita in Gallia) стихотворение (песня) неизвестного автора XIII века из сборника Carmina Burana. Оригинальный текст на латыни. Вольный перевод на русский язык сделал Лев Гинзбург в 1970 году для сборника «Лирика вагантов». В 1976 Давид Тухманов положил укороченный вариант стихотворения на музыку – так появился знаменитый студенческий гимн «Из вагантов».       [12] История кустиков с восьмого спутника Альдебарана рассказывается в повести Кира Булычёва «Путешествие Алисы».       [13] То есть, «подвижные». Локомоцией (от лат. locō mōtiō «движение с места») называется перемещение животных в пространстве посредствам их собственных активных действий. Здесь: элемент профессионального сленга.