КЛУБ МОЛОДЫХ СЕРДЕЦ

      Наш разум – это кладезь противоречий и парадоксов. Яркий тому пример наше осознание страшного, или, как именуют его вкусившие плодов эстетики да ненароком захмелевшие от них, terror tremendus. [1] С помощью нашей фантазии (иногда с весьма навязчивой помощью) мы можем измыслить самые невероятные кошмары и их ужасные проявления. Но, тем не менее, куда более страшным, просто невыносимо пугающим для нас останется то, что, несмотря на всё свое богатое воображение, мы даже представить себе не можем.       Говорят, что сон разума порождает чудовищ. Верно это только наполовину. Потому что чудовища могут прекрасно рождаться и при бодрствующем разуме, и при достаточно светлом сознании, а также при удовлетворительном здоровье рассудка. Но вот, когда кто-то из нас по какой-либо причине или прихоти пытается представить себе некий подстерегающий его ужас, и ему вдруг для этого не хватает обширнейших ресурсов воображения и фантазийной палитры, тогда-то в глубинах разума, в кишмя кишащем доисторическими инстинктами омуте подсознательного появляется аморфная и непостижимая, бездушная и бездуховная неумолимая, как энтропия, и абсолютная, как кельвиновский ноль, бабайка или кусачая бяка-закаляка. Это столь концентрированные и масштабные воплощения всех оттенков человеческих страхов, что некоторые, не в силах вынести производимый ими сумбур в мозгах, начинают абстрагироваться по математическому принципу: не умеешь рисовать – изобрази схематично. То есть, так или иначе, они пытаются примитивными средствами передать то, что не помещается в их сознании, что находится за гранью их понимания. Попытки такие ожидаемо безнадёжны, а на всех «схемах», изображающих невыразимый ужас, он предстаёт пред нами во всём своём великолепном обезличенном уродстве – то есть в виде кляксы, которая жаждет впитать в себя весь мир, или, в частном случае капризного непослушного ребёнка, с одинаковыми в обоих вариантах непредсказуемыми, но явно негативными последствиями для несчастной жертвы.       По сути, вот такая вот клякса – квинтэссенция всех страхов, – которую обыватель физически не способен уместить в рамках своего сознания каким-то иным образом, а только в виде «схемы», чтобы оперировать хоть какими-то понятиями в постижении мироустройства, эта клякса есть ничто иное как прабабушка выдающейся культурной вехи – картины Казимира Малевича «Чёрный квадрат».       Вглядимся в оба шедевра, и мы без усилий заметим их общность. Мы поймём, что она не в схожести их форм и даже не в бедной цветовой гамме, но, наоборот, в её исключительной глубине и разнообразии. Мы также увидим уже не глазами, но силой логической проницательности, что общее для ужасной кляксы и «Чёрного квадрата» разнообразие – есть нагромождение всего и вся друг на дружку и одного на другого, с проникновением первого во второе и наоборот, когда все вместе они растворяются в третьем, а поверх того уже намазано четвёртое – и так до бесконечности. И из этой вот мешанины, строго говоря, и получается то, что сразу бросается нам в глаза, но одновременно не даёт ничего толком разглядеть – это их одиозный монохромный цвет, поглощающий, как мы знаем из физики, все прочие цвета солнечного спектра и не отражающий ничего. Это цвет тьмы.       И тут мы возвращаемся к нашему парадоксу. Нам известно, что «темнота» не тождественна «пустоте» – она наполнена тем, что в ней действительно есть, и тем, существование чего мы только предполагаем. Однако явственно разглядеть что-либо в темноте мы не можем. И эта немощь, а также противоречие между метафизическим знанием и невозможностью его эмпирического подтверждения внушают нам понятную растерянность, из которой уже развивается страх, ибо неизвестное – пугает. И Данте с его selva oscura [2] не даст соврать. Так, отступая в начало, к тому, почему более всего нас гнетёт не то, что мы явственно себе представляем, а то, чего представить не в силах, вспомним те философские учения, которые говорят нам, что мысль, идея, представление – есть начало реального образа; и, следовательно, «представляю», значит, «вижу!». Из этой концепции следует, что невозможность какого-либо мысленного представления равноценна клинической слепоте. А слепота не без оснований издревле считалась одной из тяжелейших форм беспомощности.       Именно такая слепая беспомощность (что глаз, что не засиженного знанием разума) пугает сильнее, чем прочие ужасы, которые мы можем представить. Но, представив, разобрать их на винтики и, в конце концов, придумать, как с ними бороться и как дать им отпор. А с чего начать придумывать способы борьбы, если и в голове мрак, и снаружи тьма?       В такой вот точно ситуации оказалась и наша великолепная четвёрка.       Пашка сосредоточено вглядывался во тьму, готовый отразить нападение неведомого врага. Общий для всех страх для него был скорее некой формой беспокойства, которое, впрочем, никак не могло себя проявить из-за овладевшего Пашкой хмельного куража предстоящей схватки; и лишь нотки переживания за беззащитных товарищей то и дело проскальзывали в его охрипшем злом голосе, говоря о том, что и ему не чуждо волнение.       Надя тоже была настроена решительно, хоть и не скрывала своего испуга. Ей было не впервой сшибаться с различными адептами мясной диеты, и если бы не темнота, связанные руки и отсутствие оружия, она бы сказала, что «дело-то житейское» – подумаешь, ещё один-два шрама в коллекцию. Но учитывая все затруднения, с которыми они столкнулись, ей оставалось только, стиснув зубы, изготовиться к драке. И всё в её напряженной целеустремлённой фигуре кричало, что она будет стоять до конца. Напарник её, напротив, был чужд насилия, до «последнего аргумента» конфликт никогда не доводил и потому, предчувствуя назревающее членовредительство, отчётливо выстукивал зубами бойкую дробь; однако он не собирался отсиживаться за чужими спинами и продолжал лезть вперёд, как ни оттесняли его охотница и Пашка. Отчаянная ли то была смелость, свойственный ли ему фатализм или горячее воодушевление от того, что он только что признался Наде в своих чувствах, – Алиса не могла сказать наверняка. Но была солидарна с ним не менее, чем с остальными, и потому, что была уверена в его потаённой храбрости, и потому что, несмотря на собственную отвагу, совсем не стеснялась сейчас дрожать и вместе с ним стучать зубами, точно кастаньетами.       А между тем обитатель пещеры то ли расхотел нападать, то ли задумал какую-то хитрую каверзу, поскольку слышно его стало значительно хуже – не иначе он притаился и выжидал удобный момент для коварного броска!       Прошло не более двадцати секунд, но каждое мгновение казалось целым часом. Каждый вздох отдавался болезненным звоном в натянутых до предела нервах. С каждой попыткой ещё сильнее напрячь зрение и разглядеть что-то во мраке усиливалось жуткое впечатление, что тьма живёт сама по себе: что это она дышит, она скрепит когтями по камню и вот-вот опутает злополучных человечков своими беспощадными бестелесными щупальцами, задушит их своей дымной чернотой.       Алиса взопрела от неимоверного напряжения, промокла насквозь от выступившего липкого пота.       Нет пытки хуже ожидания! Даже если это ожидание смертельной схватки. Уж лучше бой, мясорубка, что угодно, но не эти тягучие изматывающие мгновения, не эта раздражающая неопределённость, не колючие опасения не успеть, оплошать, ошибиться; не эта гнетущая набухающая, как нарыв, неуверенность в самом себе.       Неизвестное пугает. А ожидание столкновения с неведомой опасностью усиливает страх вдвое.       И закон подлости в том, что, сколько этого столкновения ни жди, сколько не готовься к нему – грянет оно всегда внезапно…       Что-то приземистое едва различимое метнулось на друзей из темноты.       – Крыса! Змея! – одновременно вскрикнули Костик с Алисой.       – Ааш! – топнув ногой, рявкнул Пашка. Свод пещеры содрогнулся от оглушительного эха.       Мера возымела результат. Противник сообразил, с кем имеет дело, и с той же резвостью, с которой он провёл свою reconnaissance en combat, [3] проворно нырнул во мрак, но, к сожалению, не убежал вовсе. Было слышно, как он шуршит и скребёт по полу своими когтями. И звуки его возни рисовали в воображении самые неприятные и зловещие картины.       После недолгой паузы он снова перешёл в атаку и теперь решил зайти с фланга.       Услышав, как он проводит свой манёвр, Алиса крикнула:       – Слева!       Пашка резко развернулся.       – Ааш! Ааш!       И вновь зверь, едва мелькнув перед глазами, отпрыгнул во тьму. Надолго ли?       Пашка продолжил рычать и топать ногами. Со стороны в другой ситуации это выглядело бы очень забавно, ведь выше колен ноги у него оставались связанными, и высоко их поднимать или свободно двигать ими он не мог, а потому его устрашающее топтание на месте напоминало танец воинствующего пингвина.       – Подожди! – одёрнула его Алиса. – Оглохнуть же можно!..       Друзья прислушались. Затухающее эхо Пашкиного рёва каталось под высоким сводом. Зверя слышно не было.       – Убежал, кажется… – прошептал Костик.       В ту же секунду что-то большое и плоское завертелось у его ног.       – Берегись! Осторожно! Дави! – закричали все на перебой, толкаясь и пихая друг дружку.       В сутолоке Пашка отдавил Костику ногу.       – У-уй! – взвыл коллектор и, поскользнувшись, рухнул в грязь.       И глазом никто не успел моргнуть, как зверь оказался у него на груди.       – Уйди! – зажмурившись, заголосил Костик.       Пашка занёс ногу.       – Ах, ты!..       – Стой-стой-стой!– вдруг закричала Надя. – Ложная тревога!       Пашка замер. Присмотрелся.       – Не может быть! Лопни моя селезёнка!       – Мормышка! – проморгавшись, изумлённо взвизгнул Костик.       И это действительно был он – благородный тула-тула собственной персоной. Туннель всего-навсего сыграл роль резонатора, усилив обычное его сопение, так, что легко могло показаться, будто и впрямь рычит какой-то монстр. Да, в общем, и антураж такому впечатлению отлично соответствовал.       Самого же Мормышку нечаянная оказия и неразбериха нимало не смутили. Он держал хвосты торчком и словно сигнализировал привязанными к ним платками: «Свои! Чего шумите?» Кто знает, наверно, он даже со своим звериным пониманием отнёсся к тому, что его приняли бог весть за кого, и хотели растоптать. А может, он просто думал, что это обычные причуды двуногих – они же уже предпринимали аналогичную попытку оставить его одного в лесу, и давать им спуску он не собирался, как бы они ни шумели и ни топали ногами.       – Ах, ты шельма плоскодонная! – расхохотался Пашка. – Ах, ты потрох сатанинский! Нашёл, мерзавец мой драгоценный!       – Ух-ух! – довольно фыркнул Мормышка. Любуйтесь, мол, какой я молодец!       – Как он попал сюда? – удивилась Надя.       – Когда ты пропала, Костя догадался использовать его вместо ищейки, – коротко пояснила Алиса. – А где и как он пробрался в пещеру – это другой вопрос. Наверно, туннели где-то выходят на поверхность.       – Невероятно! И он сообразил! – восхитилась охотница.       – Или почуял, – уточнил Костик.       С горем пополам он поднялся на колени и обратился к виляющему хвостами питомцу:       – Умница, Мормышечка! А теперь скорее беги за помощью! Домой, мальчик! Домой!       Пашка рассмеялся пуще прежнего:       – И как ты себе это представляешь?       – Он приведёт сюда спасателей, как привёл нас… – растеряно предположил Костик.       – А! Ну, да… – Пашка удержался, чтобы снова не прыснуть от смеха и сказал: – Костян, пойми меня правильно, я ни на унцию не сомневаюсь в смышлёности этого расплющенного гения, но…       – …Но как его поймут спасатели? – закончила за него Надя. – К сожалению, наш добрый кролик скудно владеет языками для объяснения с посторонними людьми.       – А посторонние нам и не понадобятся, – сказала Алиса. – Мормышка сам нас спасёт! И его языка будет вполне достаточно.       – Точно, подруга! – воскликнул Пашка.       Теперь и Костик уловил их мысль.       – Поводок! Ну, конечно! Он порвёт паутину!       – Ух-ух, – подтвердил его догадку тула-тула.       – Надюха, тебе придётся лечь, – тут же распорядился Пашка.       – Успею ещё, – ответила Надя. – Пусть Костя будет первым. И так почти лежит…       – Иисусе, mon cher! – воскликнул Пашка. – Ты же не думаешь, что Мормыш будет нам по очереди расчирикивать верёвки? А мы для этого будем по очереди падать в де… в грязь?       – Почему у меня такое чувство, будто ты мне предлагаешь единственной в эту грязь падать? – ехидно осведомилась Надя.       – Потому что у тебя нож, – невозмутимо пояснил Пашка. – C’est la vie! Да и опыт подобного общения с Мормышем у тебя уже есть.       – Ха-ха-ха! – передразнила его подколки охотница. – Страсть, как весело! И главное, так по-джентельменски!       Но упиралась она только в шутку. И так был ясен смысл того, чтобы лечь на пол – иначе Мормышка не смог бы дотянуться своим чудо-языком до паутины. А освобождение им от пут одной только Нади гарантировало, что уже та своим тесаком сможет освободить остальных. Поэтому охотница хоть и с брезгливым фырканьем и ворчанием, но неуклюже опустилась сначала на колени, а после завалилась набок.       Предстояло самое интересное: нужно было каким-то образом заставить тула-тула разлизать паутину.       – Какие будут идеи? – поинтересовался Пашка.       – Мормышка? Мормышка, где ты ползаешь? – позвала Надя. – Иди ко мне, сделай кусь-кусь. Тула-тула просеменил к ней и настороженно принюхался.       – Получается? – спросил Костик.       – Нет пока, – буркнула охотница.       – Эх, жаль, Надюх, что ты не мёдом намазана! – посетовал Пашка.       – Мне жаль, что я вообще «намазана», – отозвалась девушка и снова позвала: – Мормышка, что ты нюхаешься, как не родной? Чуешь паутинку? Вкусная паутинка! Куси её!       Понял ли туляк просьбу или руководствовался какими-то своими соображениями и выгодами, а к радости и облегчению друзей зашамкал-таки языком по Надиному боку. Попадал он по паутине лишь раз через пять, но и того было достаточно – упругие нити лопались, словно натянутая тетива.       Не прошло и пяти минут, как охотница уже могла свободно двигать руками. В тот же миг она поднялась из отвратной жижи и вынула из-под куртки свой охотничий нож и фонарь. Вековечная мгла пещеры рассеялась голубоватым сиянием диодов, а Надя в два счёта покончила с томящими друзей сетями и остатками собственных пут.       Света от мощного фонаря было достаточно, но ребята всё равно, словно назло пугавшей их тьме, включили подсветку браслетов ПВФ и с удовольствием разминали затёкшие члены. Алиса распорядилась первым делом всем принять двойную дозу универсального антидота. Её мутило, и она подозревала, что не только от окружающего зловонья. Даже лёгкая форма отравления (на правах героического научного эксперимента) не входила в её планы, и она мысленно поблагодарила Пашку, что он, в отличие от неё самой, по приходу в лагерь не снял пояс с индивидуальной аптечкой, и теперь мог одолжить друзей заветным лекарством. Пояса не оказалось и у Костика: он сбросил его вместе с другим снаряжением, когда бежал за помощью. Но с ним уже поделилась Надя. Сама она обошлась одной дозой, рассудив, что принимала антидот пару часов назад, и действие его к этому моменту не должно было прекратиться.       – Как ты, Костян? – сочувственно спросил Пашка, заметив, что коллектор после профилактического укола, точно в трансе, обводит стены пещеры помутившимся взором.       Посмотреть и правда было на что! Только не такому впечатлительному человеку, как Костик.       Красновато-бурая плесень на стенах сплошь состояла из мириад крохотных кристаллических иголочек. Яркий свет фонаря отражался в них рубиновыми росинками, сливающимися в сплошные алые потёки, ручьи и пятна. Зыбкие тени, и прихотливая игра самого света заставляли эти пятна мерцать и двигаться, отчего создавалось впечатление, будто стены вокруг кровоточат.       Костик сглотнул и помотал головой на Пашкин вопрос.       – Я в норме… Наверно, эффект шоковой терапии сработал…       – Про шок ты верно заметил, – согласился Пашка.       – Какое место – такая и жизнь, – сакраментально проговорила Алиса, разглядывая жутковатое чудо природы.       – И даже такая безмозглая шелуха предпочитает чистый камень, а не помои, – усмехнулась Надя.       – Это экстремофилы, – сказал Костик. – Я читал о них у Киндана. Он называет их «маркером».       – И я могу догадаться, каким именно, – хмыкнул Пашка. – Ну-ка, дай на минутку?..       Он взял у Нади тесак и несколько раз ударил обухом о покрытую плесенью породу. Брызнули искры, толстая корка окисла и шлака отвалилась. Пашка подсветил это место диодом ПВФ, присмотрелся и присвистнул:       – Руда, клянусь Весёлым Роджером! И жила, похоже, пошире Волги. Неудивительно, что сигналы гаснут, а старину Гай-до мучает мигрень.       – А мне неудивительно, что сюда тянет геологические корпорации, – хмуро добавила Алиса.       – У меня мурашки от этого места, – призналась Надя. – И подозреваю, что не только мои собственные. Давайте придумаем, как выбраться отсюда.       – В туннели мы, наверно, не пролезем, – заключил наблюдательный Костик.       – Они нам и не нужны, – ответил Пашка. – Выйдем так же, как зашли.       – Высоковато, – заметил Костик.       Пашка пожал плечами:       – Придётся попрыгать…– Он снял куртку и подозвал к себе Мормышку: – Хочешь стать космонавтом, герой?       – Ух! – ответил Мормышка.       – Тогда, залезай!       Пашка усадил зверька в куртку, сложил между собой её углы и обвязал их рукавами, а для пущей надёжности стянул ещё и ремнём – получился удобный кулёк.       – Приступим! – закончив с таким приготовлением, объявил он. – Али, ты первая.       Алисе не нужно было объяснять, что от неё требуется – этот трюк они с другом отлично проделывали в гимнастической секции. Пашка наклонился, Алиса легко вспрыгнула ему на плечи, а оттуда осторожно переступила на подставленные им ладони. Тогда он как можно выше поднял руки вверх, и подруга смогла дотянуться до края провала, зацепиться за него и подтянуться. Тут она замерла с едва высунутой на поверхность головой. Прежде чем вылезать следовало оглядеться – дикари могли выставить караулы. Пашка продолжал подстраховывать её, хотя сам поднялся на цыпочки, а подошв подруги касался только кончиками пальцев. Алисе его поддержка уже особо не требовалась – она сама прекрасно держалась за край провала на выставленных локтях.       Охраны поблизости она не заметила и рискнула поднять голову повыше.       Так и есть! Их совсем не стерегли – всё племя собралось вокруг мухоловки. Дикари пели и плясали. Только вот радости в их «чириканье» Алиса не услышала. Многие явно пели невпопад, и голоса у них были какие-то странные – хрипловатые, надсадные. И танец их тоже был нестроен, будто что-то мешало им двигаться, а некоторые так вообще валялись на земле, обхватив головы руками. Дети продолжали усердно обмахивать лоту опахалами. Но если они ожидали какую-то реакцию со стороны растения, то её не было – мухоловка так и оставалась раздувшейся и оплывшей с наполовину втянутыми в себя скукоженными листьями. Алиса разглядела вождя – он надрывался, щебетал громче всех и тряс погремушкой. На нём почему-то не было его цветочной тиары с вуалью…       От наблюдения за происходящим комок подступил к горлу. Алиса закусила губу. Последний час она размышляла не только о судьбе своей команды, но и о будущем этих дикарей. Она ещё многого не понимала, но кое-какую общую картину себе составила. И теперь интуиция подсказывала ей, что картина эта имеет все шансы получить самое трагическое развитие.       Более не задерживаясь, Алиса выбралась из провала, легла животом на край и свесила вниз руки. Пашка дал знак Наде. Охотница ловко вскочила ему на плечи и окликнула Костика. Тот, сохраняя предосторожность, подал ей кулёк с Мормышкой, Надя передала его Алисе, а та, вытащив туляка на поверхность, снова опустила руки и помогла охотнице выбраться наружу. Уже вдвоём они вытянули к себе поднятого Пашкой Костика. Он не был так сноровист в гимнастике, как девушки, да и держаться толком на ногах не мог, поэтому Пашка просто обхватил его, как бревно, пониже колен и подал вверх таким манером. А Алиса кинула ему вместо верёвки куртку, из которой прежде выпустила Мормышку.       – Ползём в кусты, – шепнула она коллекторам.       – Уходите за подмогой! – крикнул Пашка. – Я подожду…       – Ну, уж нет! – буркнула под нос Алиса.       Оказавшись под прикрытием кустарника, она смогла подняться на колени, скинула с себя куртку и принялась расстегивать комбинезон. Надя без вопросов поняла, что задумала подруга, и также поделилась своей курткой.       Связав всю эту одежду между собой, подруги снова ползком вернулись к провалу.       Один конец импровизированного каната они бросили Пашке, а сами, крепко держа другой, легли на спину ногами к провалу и упёрлись каблуками в землю.       Мгновение – и самодельная верёвка рванулась из их рук. Это Пашка подпрыгнул и повис на ней. До боли в пальцах изо всех сил девушки впились в край и рукав доставшейся им куртки. Пытаться вытянуть тяжеленного здоровяка было равноценно прыжку выше головы, но Пашка прекрасно сам мог подтянуться по канату. В задачу подруг входило лишь удержать этот самый канат.       – Уф! – выдохнула довольная Алиса, когда появившийся из провала друг опёрся локтем о землю и отпустил верёвку. – Повезло, что ты не пообедал!..       Пашка вылез, сгрёб её в объятия и, объявив «Ecce femina!», [4] страстно поцеловал.       – Нашёл время! – оттолкнула его Алиса. – Бежим!       Бежать, конечно, не получилось. Втроём они отползли в кусты, где, затаившись, их дожидался Костик с Мормышкой. Алиса через не хочу напялила грязный комбинезон, который хоть и был относительно непромокаемым и до определённого момента мог защищать владельца от нежелательного соприкосновения с негигиеничной внешней средой, но после использования в виде верёвки испачкался ещё и изнутри, что естественно не прибавляло ему какой-либо привлекательности, а все защитные свойства сводило к нулю. А вот вконец загаженные куртки и Алиса, и Пашка с Надей вообще надевать побрезговали – так и оставили их под кустами.       – Отступаем! – скомандовала Алиса. – Направление: восемь часов.       Под прикрытием кустов, пригибаясь и забирая чуть влево, коллектора и Пашка короткими перебежками от дерева к дереву направились в сторону своего недавнего наблюдательного пункта на вершине холма.       Алиса последний раз оглянулась на поляну, где, не замечая ничего вокруг, продолжали петь дикари. Сердце её сжалось от боли.       Это была не песня. Это были рыдания.       [1] Ужасная ужасность (лат.).       [2] Сумрачный лес (итал.). Пожалуй, самая знаменитая метафора Данте Алигьери о страхе человека, потерявшего жизненный путь. Звучит в первой терцине «Божественной комедии».       [3] Разведка боем (фр.).       [4] Вот женщина! (лат.) Аллегория на слова Понтия Пилата Ecce homo! – «Вот человек!» Этой фразой Пилат представил иудеям приведённого к нему на суд Иисуса Христа.