КЛУБ МОЛОДЫХ СЕРДЕЦ

      Сами себя и своё племя туземцы называли алюо. А принадлежали они, по их словам, к великому народу ульит-ти.       Что же это был за народ и в чём было его величие?       В зависимости от избалованности благами цивилизации кто-то счёл бы существование ульит-ти убогим, другой бы нашёл их жизнь и быт близкими к идиллии, к той эфемерной утопичной гармонии между природой и человеком, о которой любили фантазировать Руссо и его последователи.       Над мировоззрением туземцев не довлели ненасытные призраки пороков общества потребления. Нужды этих маленьких людей тоже были малы и просты по своей сути. Однако называть саму их жизнь простой следовало с известной оговоркой о том, что в окружающем нас огромном Мире самое простое подчас является самым сложным для познания. Познания не в смысле накопления и систематизации некоторых данных о характеристиках какого-либо предмета, а познания как осмысления и принятия ценности этого предмета и занимаемого им места в устройстве Вселенной.       Мы живём в сложные времена и в сложном обществе. Мы сложно, но со вкусом рассуждаем о нашей сложной культуре и о сложных законах. Красной нитью эти рассуждения тянутся из поколения в поколение, непрерывно совершенствуясь и усложняясь. И разве нам не нравится эта сложность? Мы привыкли к ней. Но, к сожалению, эта привычка вытесняет из нас умение ценить простые вещи. Кто-то намеренно пренебрегает ими, кто-то невольно упускает их из виду, ведь на фоне большого и великого так легко не заметить нечто мелкое. А как было бы хорошо всем нам помнить, что любая сложная система сверху донизу вдоль и поперёк представляет из себя совокупность простых элементов, каждый из которых имеет свою функцию и значение. Убрать один или заменить на другой – и система начнёт работать иначе. Возможно, она будет работать хорошо, но не факт, что лучше прежнего. А, возможно, она совсем заглохнет. Вот почему детали системы – простые вещи – требуют к себе не меньшего внимания, чем вся система в целом.       Итак, возвращаясь к рассказу о туземцах ульит-ти и говоря об их жизни, мы не станем называть её «простой», чтобы не вводить никого в заблуждение схожестью такого определения с понятиями «беззаботная» (или ещё хуже) «бессмысленная жизнь». Назовём её «незатейливой». Это, конечно, тоже прозвучит не вполне корректно, поскольку у туземцев были и есть свои развлечения и затеи. Но по объективным причинам цель этих «затей» была иной, нежели, скажем, у постановок Большого Театра, да и по масштабам они были также далеки от шоу каких-нибудь звёзд эстрады, как Браддона от планеты Земля. А потому снова повторим, что жизнь ульит-ти не отличалась особой затейливостью, и смиримся с таким в целом подходящим определением.       Большую часть дневного времени суток ульит-ти посвящали сну. Спали они на деревьях, где из паутины личинок гигантской фаолы, листьев и древесных волокон плели себе гнёзда и гамаки.       Отдыхало не всё племя, несколько человек постоянно несли своеобразную вахту рядом с лотой. Их главной обязанностью была защита святыни от многочисленных «насекомых» и прочих обитателей леса, проявляющих назойливый гастрономический интерес к душистому и сочному растению. Также охранники следили за состоянием компостной кучи, на которой росла лота, чистили стебель мухоловки от грибков и поливали её. Последнее осуществлялось простейшим доступным способом, о подробностях которого мы скромно умолчим, ибо нас могут читать и приличные люди, а не только биологи с их детской непосредственностью.       К вечеру туземцы покидали кроны деревьев и отправлялись добывать пропитание для себя и мухоловки. Они не пользовались огнем, не рыли «волчьих ям», не ставили силков и не знали метательного оружия, кроме своих лёгких дротиков, да и те использовали исключительно в оборонительных целях. Иными словами, ульит-ти не обладали какими-либо технологиями для полноценной охоты – всё племя от мала до велика занималось собирательством. А собиралось всё, что попадало под руку. Неприхотливость дикарей в выборе пищи изумляла! Плоды, семена, корешки и побеги самых разных растений, грибы, колонии простейших и любое животное, которое могли одолеть субтильные туземцы, – всё съедалось без какой-либо опаски, осмотрительности и других предубеждений. И это при том, что две четверти всего многообразного меню аборигенов составляли потенциально ядовитые виды лампердийской флоры и фауны, а ещё одна четверть была уже откровенной отравой. Например, жирные трёхдюймовые «слизни» тетта-кучи, которые питались листьями куч-куч и накапливали в себе столько яда колючей лианы, что буквально «потели» им! Для сапиенса одно прикосновение к тетта-кучи в считанные часы могло обернуться бедой без своевременных мер по детоксикации. Туземцы же считали «слизней» лакомством и глотали их, как гурман устрицы.       Тут уж было чему позавидовать! Если прежде понять, чему именно: лужёным желудкам ульит-ти или их природному иммунитету?       Ключ к ответу на этот вопрос нашёл Костик.       Что бы ни ели ульит-ти, но обязательным дополнением к их столу оставался сок лоты. И коллектор сомневался, что это обычный десерт. На совещании он высказал два предположения по поводу зависимости туземцев от такого странного напитка.       – Во-первых, – рассуждал Костик, – богатый ферментами сок мухоловки способствует собственному пищеварению дикарей. И это не новость. У нас, на Земле, аборигены Малайского архипелага тоже пьют пищеварительный сок хищных растений непентесов. Пил его даже друг Дарвина Альфред Уоллес. Сок непентесов приятный на вкус и помогает при расстройствах желудка. А во-вторых – и это важнее – сок мухоловки может выполнять роль противоядия и антибиотика.       Во время очередной ночной пирушки алюо прозорливый коллектор разжился чашкой драгоценного нектара и на следующее утро провёл его химический анализ. Опыт реакции с маргоцином дал положительные результаты: пищеварительный сок мухоловки оказался даже более эффективным антидотом, чем противоядия, созданные в лабораториях мэтра Киндана. Правда, как и следовало ожидать, спасало чудо-средство только «своих». По-видимому, туземцы имели генетическую предрасположенность к усвоению сока лоты, а для инопланетян он был всё тем же ядом, хоть и в сотни раз слабее маргоцина.       Открытие Костика объясняло многое, но не то, почему для запуска процесса питания и в частности для выделения пищеварительного сока мухоловке необходимо было слышать пение со стороны? Почему она не реагировала на прямое прикосновение, как другие хищные растения?       Каких только догадок и гипотез ни строила четвёрка натуралистов о природе удивительной меломании пёстролистой лоты. Но ребята прекрасно понимали, что разгадка этой тайны – дело долгосрочной перспективы. Никто не обольщался, что истина будет найдена в ближайшие годы. Каждому было ясно: какой-то одной ключевой причины наблюдаемым взаимосвязям между туземцами, музыкой и лотой нет – здесь действовал целый комплекс причин. И изучение этого комплекса требовало исключительной предупредительности в отношении аборигенов и их идола.       Связь ульит-ти и лоты должна была зародиться очень давно. В какие-нибудь незапамятные времена пращуры нынешних охотников-собирателей приметили неказистое растение, дающее обильный вкусный сок. Или лучше сказать «бульон» из-за растворённых в нём остатков трапезы мухоловки. Дикари стали собираться вокруг растения, пить этот бульон, а чтобы его было больше, они дополнительно подкармливали лоту, заодно охраняя её от покушений разнообразных листогрызов. То есть они вели себя, как муравьи с тлями, за тем исключением, что иногда пели на сытый желудок. Потом пение стало традицией, а со временем необходимостью – у лот могла развиться зависимость от приятных звуков, сигнализирующих им о том, что настало время обеда. Эксперимент с колокольчиком Павлова, растянутый на сотни тысяч лет.       Не исключено, что пение ульит-ти стимулировало и другие процессы жизнедеятельности мухоловки, например, темновую фазу фотосинтеза, во время которой растения накапливают органические вещества. Если такое предположение было верным, становилось понятно, почему туземцы кормили лоту по вечерам и откуда у неё в корнях богатые запасы жира. Становилось понятно и то, почему лота профессора Бржильского при всём благоденствии, которое он ей оказывал, практически не росла. Рост ведь тоже происходит в тёмное время суток. На Браддоне это был значительный промежуток времени, в лаборатории института – от силы четыре часа. И в эти четыре часа в помещении стояла полная тишина!       Выстраивая такую логическую цепочку, следовало вспомнить и про Ола-ше, активность которого могла играть не последнюю роль в обсуждаемых процессах. Как всякий красный карлик, Ола-ше периодически терял в мощности свечения, что при его и без того не щедрой яркости вызывало достославные длительные затмения. А мэтр Киндан уверял, что «птицы мола-мола» (судя по пению, конечно) особенно активизировались именно в такие периоды. Вывод напрашивался сам собой: рост лоты напрямую зависел от продолжительности ночи и пения ульит-ти.       Увы, гипотезы Алисы и её друзей не имели веского подтверждения. Для того требовалось даже не затмение, а маленькая лота – росток, за развитием которого можно было бы наблюдать в различных моделируемых условиях. Алиса очень надеялась, что профессор Рррр выведает у туземцев, где добыть этот росток.       Профессор делал успехи.       Его стараниями культурный досуг ульит-ти, помимо песен, ритуальных плясок и плетения головных уборов, разнообразился повальной увлечённостью рисованием. Вернувшаяся из больницы Надя по просьбе Алисы привезла из города сотню упаковок белого картона и тысячу цветных мелков. Это новшество ещё больше распалило в алюо тягу к творчеству. Правда, сперва их пришлось убеждать, что мелки несъедобны.       Теперь рисунки туземцев были чётче и понятнее. В особенный восторг новоявленных пикассо и гогенов приводило то, что отныне они могли сохранять свои произведения и носить их с собой куда вздумается. А наличие у каждого своего листа картона свело на нет возникшие было конфликты из-за того, что кто-то стёр чужой рисунок на земле.       Рррр тщательно следил за творческим процессом. Он фотографировал каждый рисунок и записывал пояснения автора на диктофон или камеру. Постоянным его собеседником оставался вождь, но компанию им теперь составляла даровитая Тьо. Малышка рисовала лучше всех в племени, и вождь обязал её быть его иллюстратором, потому что его собственные художества никуда не годились, а Рррр нужны были хорошие рисунки. Мудрый старик понимал, что с их помощью его маленький друг учит язык алюо, и он хотел, чтобы Рррр его выучил.       Усердный профессор не разочаровывал ни вождя, ни Алису.       На пару с Гай-до он без устали расшифровывал накопленные материалы, составлял словарь, работал над произношением. Он был талантливейшим лингвистом и обладал огромным практическим опытом языковедения. Союз его гениальности и исключительных аналитических возможностей Гай-до не замедлил принести свои плоды.       Не прошло и недели после прилёта профессора на Браддону, как он собрал команду Алисы в большой палатке походной лаборатории для доклада.       – К сожалению, – начал Рррр, самодовольно поглаживая усы, – прогресс в изучении нами языка туземцев пока не так прогрессивен, как хотелось бы. Но кое-что у нас уже есть! Вождь рассказал мне несколько прелюбопытнейших историй. И я хочу вас с ними познакомить. Я взял на себя смелость некоторого литературного переложения слов вождя. Более точный перевод пока технически невозможен...       – Не скромничай, Рррр, – с улыбкой попросила Алиса.       Профессор вооружился планшетом, звонко кашлянул и сказал:       – Для начала миф о рождении Праматери и её детей ульит-ти. Праматерью алюо называют мухоловку.       Алиса кивнула:       – Мы тебя внимательно слушаем.       Рррр глубоко вздохнул и начал читать:       – Долгие годы Великий Красный Цветок – Ола-ше – жил один на небесах. Однажды ему стало так невыносимо скучно от постоянной тишины и серого однообразия вокруг, что он начал увядать. Огненные лепестки осыпались с него, и на их месте из ран текла густая горячая кровь. Она собралась в лужу, застыла и превратилась в горькую землю Ольу-лаа. Земля была горячей, как Великий Красный Цветок, но увидел он, что вышло, и заплакал от радости. Его сладкие слёзы остудили Ольу-лаа, и из них выросла Праматерь.       Обрадовался Великий Красный Цветок, что отныне он не будет одинок, что есть теперь кому дарить своё тепло и свой свет. Он полюбил Ольу-лаа, и Ольу-лаа полюбила его.       Зацвела от любви Ольу-лаа и родила много детей во славу Великого Красного Цветка. То были звери: лесные, летающие и водные.       Были они счастливы. Пока дети Ольу-лаа не стали обижать Праматерь.       Взмолилась тогда Ольу-лаа: «О, властелин мой, Великий Красный Цветок, я родила тебе много детей. Ты господин их. Прошу, прикажи им не ранить и не терзать сестру мою».       Послушал Великий Красный Цветок Ольу-лаа, приказал своим детям – зверям – не трогать Праматерь.       Но не послушали они его.       И рассердился тогда Великий Красный Цветок. И сказал: «Да не увидите вы моего света за своё ослушание, живите во тьме без меня! И будет так, пока терзаете вы сестру моей возлюбленной Ольу-лаа».       И настала тьма на долгие дни.       Горькая печаль охватила Ольу-лаа без света своего возлюбленного. А глупые дети её продолжали терзать Праматерь.       И сказала она им: «Будь же по-вашему! Знайте, первый, кто причинит боль моей сестре, породит её заступника. И никому из вас не будет от него пощады».       Отпрянули все звери в страхе от сестры Ольу-лаа после такого предостережения. Лишь маленький кьо-ии не унимался.       Укусил он Праматерь, и родила она великих воинов ульит-ти.       Разогнали они зверей от Праматери, стали её защитниками. А маленькому кьо-ии сказали: «Не поднимем мы на тебя руку, потому что ты отец наш. Но не будешь ты отныне обижать Праматерь. Улетай! А если вернёшься – возвращайся добрым ветром».       Ульит-ти родились во тьме, и она их не пугала. Но видели они, что печальна без света Великого Красного Цветка прекрасная Ольу-лаа и сказали ей: «Мы позовём твоего возлюбленного».       Стали они тогда петь чудесную песню. Восхваляли они красоту Ольу-лаа, мощь Великого Красного Цветка и молоко Праматери.       Услыхал их пение Великий Красный Цветок. Вернулся он к Ольу-лаа в своём величественном сиянии, порядок увидал кругом и сказал: «Нравится мне, как дети твои, Праматерь, поют. Пусть и дальше делают то же. Но так как они дети ночи, буду я уходить, чтобы не мешать им своим светом».       Так и повелось с тех пор: ульит-ти защищали Праматерь и пели ей свои песни, а та поила их своим сладким молоком.       И было хорошо.       Последнюю фразу Рррр прочёл с особым ударением. Он отхлебнул чаю из пластиковой кружки и задумчиво проговорил:       – Теперь перенесёмся из тьмы веков в сумрак настоящего...       Натуралисты молчали, и профессор вернулся к чтению:       – Память ульит-ти не сохранила того, когда и как впервые появилось Зло. Но произошло это давно, ещё отец деда вождя был молод тогда.       Зло появилось неведомо откуда. На землю пришли могучие чудовища. Они издавали оглушительный рык, дыхание их убивало, а сами они были так огромны, что никто из ульит-ти не мог разглядеть их, как бы ни задирал голову. Камни отскакивали от них, об их панцирь ломались самые крепкие копья, и ничто не могло их остановить. Они валили деревья и пожирали землю, и никому не было от них спасения.       В ужасе племена ульит-ти бежали с насиженных мест в лесные чащи. Обездоленные, осиротевшие, лишённые защиты и молока Праматери, они были обречены на гибель.       Но некоторым племенам удалось спастись и унести с собой Кормилиц.       Много, много прошло дней, так много, что те, кто в момент появления Зла были беспомощными младенцами, успели вырасти в молодых воинов. Чудовища не ушли, но больше не лезли в лес, и ульит-ти, успокоившись, обживались на новых местах.       Тогда пришла новая беда. Ульит-ти стали много и часто болеть, чего никогда не было на памяти стариков. И старики стариков не знали ничего подобного, потому что никогда не рассказывали о таком своим детям. Болезни были странные и страшные. Они не походили на обычные хвори, от которых ульит-ти всегда спасало молоко Праматери. Умирали и женщины, и дети, сильные воины, и немощные старухи – все, кем бы они ни были, иссыхали и задыхались. Кровь шла у них из горла, и если они падали, то уже не могли подняться.       Всё что могли ульит-ти – это уходить ещё дальше от проклятых мест. Уходить оттуда, где лес умирал от неведомого мора: вяли цветы, сохли деревья, пропали звери.       И хуже всего было то, что пропал добрый ветер. Сначала он прилетал всё реже, а потом совсем перестал. Уже много дней ульи-ти не видели его. Так много дней, что старики начали забывать, как он выглядит, а молодые совсем не знают какой он.       Добрый ветер приносил счастье ульит-ти. Добрый ветер дарил детей Праматери и с ним её род не прерывался.       Но доброго ветра не стало. Праматери старели и умирали без потомков, оставляя ульит-ти сиротами.       Страшное чувство тогда поразило добрых ульи-ти. Они стали охотится друг на друга, как на зверей. Если у одного племени умирала Праматерь, воины этого племени шли к другим ульит-ти, у которых Праматерь была, и забирали их кормилицу себе. Или гибли в схватке. Сильнейшие одерживали верх и грабили слабейших.       Рррр запнулся и пояснил:       – Ульит-ти не знают понятий «грабёж» и «воровство». Вождь очень долго не мог объяснить свою мысль. Дословный перевод его слов: «Сильные обижали слабых. Плохо забирали – пугали и били».       Собравшиеся молча кивнули. Профессор продолжил:       – То же случилось и с их племенем. Пришли чужие злые ульит-ти и хотели отнять у них Праматерь. Но воины племени алюо оказались сильнее и победили чужаков. Много смелых, хороших воинов погибло в той схватке. Смелые алюо отстояли свою кормилицу, но понесли тяжёлую утрату. Ведь только сильные воины своим громким голосом могут радовать Праматерь, только они могут вымолить у неё благословленное молоко.       Надя подняла руку, прерывая профессора:       – Поэтому они позвали нас? Наши голоса и музыка гораздо громче, чем у них.       – В целом, верно, – согласился Рррр. – Я так вижу ситуацию. У ульит-ти сложилась определённая традиция, что петь мухоловке достойны только избранные, только воины или охотники. И мальчики, которые в будущем готовились стать воинами, с детства тренировались не только бросать копьё, но, прежде всего, громко красиво петь. Естественно, что благодаря таким тренировкам, они дадут сто очков вперёд женщинам племени. Это всё равно, что поставить рядом обычного человека и оперного певца. Голос для ульит-ти – это определение статуса. И чем больше таких «оперных» запевал в племени, тем выше шанс, что они будут услышаны.       – То есть? – не поняла Надя.       – Я думаю, что мухоловки с возрастом, как бы это сказать, глохнут, – пояснил Рррр. – У алюо очень старая мухоловка…       – …и глухая, – закончил за профессора Пашка. – До драки с чужим племенем алюо удавалось её взбодрить, но, потеряв основной состав своего хора, они от отчаянья решили украсть Надюху.       – Никто меня не крал.       – Неважно. Чёрт, если бы про это написали книгу, я бы сказал, что у неё самый странный сюжет из всех, какие мне доводилось знать.       – Действительно странно, – сказал Костик. – В племени алюо пятьдесят три человека. Такую толпу кто угодно услышит!       – Толпу, может быть, – кивнул Рррр, – а песню нет. Есть важный нюанс, который я уже вскользь упомянул: женщины алюо петь не умеют. Вы сами слышали. По словам вождя, до недавнего времени им вообще запрещалось осквернять своими голосами чествование Праматери. Да вот нужда заставила... А мухоловке просто громкого звука недостаточно. Она реагирует на гармонию!       Костик округлил глаза от изумления.       – А ведь верно! Иначе... иначе она бы реагировала на пение насекомых!       – В точку! – одобрил догадку Рррр.       – Удивительно! – воскликнул коллектор и вдруг нахмурился. – Подождите! Но если всё так, как вы говорите, то выходит... Выходит, что со временем мухоловка алюо может совсем оглохнуть?       – Со временем она может совсем сдохнуть, – поправил Пашка. – А замены – нет.       Слова прозвучали, как приговор. Даже думать не хотелось над их смыслом. Но мысли сами лезли в голову.       Плохие мысли.       Повисла напряжённая пауза.       Наконец Надя тихо спросила:       – А что это за добрый ветер?       – Не знаю, – признался Рррр. – Я подобрал наиболее близкое смысловое значение. Речь идёт о чём-то летающем и неуловимом. Но дело в том, что ульит-ти могут называть одним и тем же «летающим» словом и птицу, и листья, и даже время. К сожалению, рисунки Тьо в этом плане мало информативны. Она никогда не видела добрый ветер, а вождь не может ей объяснить, что он из себя представляет.       Рррр выбрал в планшете нужные файлы и передал его ребятам. Изображения на снимках действительно требовали поломать над собой голову. Одно походило на «крылатые» семена клёна, другое – на разлинованное яйцо, третье... вообще ни на что не походило – его нарисовал сам вождь.       – Наверно, подразумевается способ размножения мухоловки, – разглядывая каракули, предположил Костик. – Споры, разносимые ветром, насекомые-опылители…       – Киндан же говорил, что у неё нет никаких спор и опылять нечего, – возразил Пашка.       – Тогда не знаю, – сказал Костик.       – Али, а ты что думаешь? – спросил Пашка.       Алиса промолчала. Взгляд её упёрся в одну точку. Она сидела, сложив руки на груди, и думала о том, что у тех мухоловок, которые нашли Полугус Земфирский, профессор Бржильский и другие люди, – у тех мухоловок тоже были свои хозяева. Они тоже были чьими-то кормилицами…