КЛУБ МОЛОДЫХ СЕРДЕЦ

      История колорадского жука стала хрестоматийным примером того, как первоначально нейтральный к человеческой деятельности биологический вид «внезапно» становится помехой этой деятельности, или, говоря языком обывателя, превращается в злостного вредителя. Но какое отношение эта история имеет к нашей повести? А такое, что её невозможно было не вспомнить, увидев явную схожесть событий, произошедших на Земле и на Браддоне. Даже главный персонаж – с позволения сказать, антагонист, – хтун спассалефа несколько напоминал колорадского жука. Прежде всего, наличием наружного скелета – рогового панциря. И окраской. Грязно-оранжевой с бурыми и чёрными пятнами, сливающимися в поперечные полосы на сложенных веером крыльях. В остальном, конечно, это было совершенно другое существо. Представьте себе приплюснутого восьминогого шмеля размером с кулак, вооружённого мощными грызущими челюстями и парой роскошных перистых усов – и вы получите почти точный облик хтуна. Впрочем, на фоне прочих «насекомых» Браддоны он не отличался сколько-нибудь примечательной внешностью, а имел довольно заурядное строение для так называемых складчатокрылых щупников, к отряду которых и причислялся систематиками, удостоившись чести быть выделенным в самостоятельное семейство. [1] Если же говорить о действительно интересных свойствах хтуна, то тут в первую очередь следует обратить внимание на особенности его размножения. Они-то и сыграли свою роковую роль во вспыхнувшем между хтунами и колонистами конфликте.       Хтуны были гермафродитами. Так называют животных, в организме которых одновременно образуются мужские и женские половые гаметы. Чудный физиологический казус позволяет гермафродитам размножаться самооплодотворением, не утруждая себя поисками партнёра для создания счастливого союза. Способ удобный, но малоэффективный для эволюционного развития вида. Словно осознавая это, некоторые гермафродиты, и хтуны в том числе, приноровились произвольно менять свой пол и спариваться уже с друг дружкой. Польза от перекрёстного скрещивания очевидна: в одной особи смешиваются гены двух, растёт разнообразие генофонда, повышается его адаптивная изменчивость.       Однако речь не о пользе. Особенно с точки зрения колонистов, для которых в определённый момент времени оказалось критичным именно то, что потомство давала не пара хтунов, а каждый хтун в отдельности.       Приплод, кстати, был невелик, в среднем около тридцати личинок. По сравнению с тем же колорадским жуком – число смешное. Но тут были важные нюансы.       Первым рассмотрим, практикуемое хтунами яйцеживорождение.       Что это такое? Тип размножения, при котором в организме животного созревают яйца, но кладки как таковой не происходит. Вместо этого детки выходят из яиц ещё в утробе матери и появляются на свет уже вполне сформировавшимися для самостоятельной жизни. Это в идеале.       У хтунов процесс отличался. Они помещали потомство под кору или во внутренние ткани растений и пользовались при этом яйцекладом. Так как столь сложная операция могла повредить личинкам, их защищала яичная оболочка. Получается, что яйца хтуны всё-таки откладывали. Только кладка была условной. Уже спустя пару минут личинки благополучно вылуплялись и принимались грызть растение.       Одновременно у матери развивалось до четырёх личинок разных возрастов. За раз откладывалась всего одна – самая взрослая. Через день-два ещё одна. Потом ещё. Как только в яичниках освобождалось место, завязывался новый плод.       Такую очерёдность и сравнительно низкую для беспозвоночных плодовитость хтуна легко понять, увидев его «новорождённую» личинку. Червяк длиной в палец! Размеру соответствовал аппетит, и оба гарантировали растению очень серьёзный урон. Прогрызая здоровенные туннели в древесине, личинка хтуна за день могла одна съесть такой же объем пищи, как десяток взрослых саранчуков. Кроме того, она продолжала расти!       И тут мы переходим ко второму нюансу размножения хтунов – к их кормовой базе. Мэтр Киндан собрал о ней подробнейшие сведения. Хтун вообще был одним из самых изученных животных Браддоны. Что неудивительно – он представлял прямую угрозу будущему колонии, и потому требовал к себе повышенного внимания.       Так вот, по данным мэтра Киндана, хтуны не страдали какой-либо привередливостью в выборе растений для выведения потомства. Лишь бы у тех был достаточно толстый ствол или мощная корневая система. Личинок находили под корой, в стволах или корнях самых разных деревьев и кустарников лампердийской флоры. Всего насчитывалось более сотни видов растений, достоверно поражаемых хтуном, и Киндан считал, что их список значительно шире.       Процветало ли хтуново племя на таком разнообразии? Отнюдь. Как это ни странно, до того, как колонисты стали налаживать на Браддоне сельское хозяйство, хтуны здесь встречались не чаще, чем панды в Китае. Всё потому, что личинки их массово гибли. Во взрослую особь, имаго, развивалось едва три процента, которых и было достаточно, чтобы род разлинованных жратней не прервался.       Убивали личинок содержащиеся в растениях яды – фитонциды. Некоторые из них сильно замедляли развитие паразитов, другие вызывали несварение, третьи – хроническое обезвоживание. Синдромов и болезней была масса, но венцом их почти всегда оказывался летальный исход. Лишь в одном местном растении потомство хтунов благоденствовало и совершенно не несло потерь. Растением этим была… лота!       Принимая у себя в поместье Алису и друзей в день памятного происшествия с Мормышкой, мэтр жаловался на то, что несчастные мухоловки подвергаются губительным нападениям «мух». «Мухами» оказались хтуны. Мэтр подробно задокументировал то, как они расправляются с уникумом чёрных лесов.       Он отмечал, что хтуны летят к лоте с особым рвением, целыми стаями. Обгрызают листья, откладывают личинки. На месте укола яйцекладом в тканях растения образуется болезненный нарост. В нём личинка живёт около трёх суток. Выедая мясистые сочные ткани, растёт как на дрожжах. За считанные часы вдвое увеличивает вес. Потом вбуравливается в ствол, добирается до корней, где и окукливается. Через неделю появляется взрослый жратень. Лота к этому моменту гибнет. Как ей пережить варварское пиршество хотя бы десятка огромных прожорливых личинок? Но тех не десяток, а гораздо больше.       Мэтр пытался спасти растения, хирургическим путём удаляя наросты с личинками. Не помогло. Раны загнивали, и лоты всё равно увядали.       Мало проку было и от купола из проволочной сетки. Ещё вечером казалось, что мухоловка под надёжной защитой. Но уже утром мэтр с отчаяньем смотрел на глубокие подкопы вокруг ограждения и покрывающие кожистый ствол зловещие язвы. Разбойники как ни в чём ни бывало сидели тут же и радостно шевелили усами.       Из своих наблюдений Киндан сделал предположение, что, если бы лоты не росли в лесной чаще, хтуны давно бы истребили их. Недаром же мухоловки были такими редкими! Жратни в джунглях не водились, предпочитали открытые пространства, лесостепь. Приверженность к разным биоценозам оказалась естественным и лучшим спасительным барьером, отделяющим лоты от буйствующих паразитов.       В свете последних открытий Алиса ставила под сомнение такую точку зрения. В первую очередь лоту защищали не лесные дебри, а туземцы. Но неужели они допускали к ней таких опасных существ? Ошибка могла дорого обойтись.       Снова и снова старейшинам алюо показывали фотографии хтунов в самых разных ракурсах и вперемешку с изображениями других «насекомых». И каждый раз они безошибочно определяли жратня, именуя его «добрым ветром».       Посягательство на жизнь хтуна ульит-ти считали непростительным святотатством. Получалось, что они позволяли жратням кормиться на драгоценном растении, но умели как-то контролировать их аппетит? Во всяком случае, поползновения хтунов должны были происходить под строгим присмотром. Стоило надеяться, что многовековой опыт ухода за мухоловками обеспечил их хозяев всеми необходимыми для этого навыками.       Были и другие факты, опровергающие старые выводы мэтра. Изначально ульит-ти жили не в чащах, а на границе лесостепи, где хтуны легко могли добраться до вожделенных мухоловок. Обоняние у них было превосходное и, наверняка, они летели на запах даже издалека. Однако под натиском геологических компаний туземцы отступили в глубину джунглей и унесли с собой своих кормилец. Найти их хтунам стало куда сложнее: расстояние увеличилось, а тяжёлый лесной аромат заглушал благоухание лот.       Именно так, по мнению Костика, нарушилась таинственная взаимосвязь между жратнями и туземным божеством. Не спасением это было, а началом конца. И самое страшное ждало впереди…       Вопреки радужным прогнозам некоторых фантастов, такая архаичная веха Цивилизации, как земледелие, ничуть не утратила своей актуальности в техногенном раю звенящей Космической Эры. Биохимики постоянно улучшали качество суррогатных продуктов питания. Искали, боролись, живота не щадили и проявляли торжество науки во всей красе. Благодарный народ бурно радовался их успехам – и продолжал кушать натуральный хлеб. Что характерно, с натуральным же маслом. Потому не самая прибыльная сельскохозяйственная отрасль оставалась незыблемой твердыней в макроэкономике Галактического Союза. Даже колонизация Космоса не обходилась без неё. Ни постройка электростанций, ни организация промышленного производства, ни развитие автономной инфраструктуры долгосрочных поселений на новообживаемых планетах – ничто из этого не давало этим поселениям заветного статуса космической колонии. Для его получения форпостам межзвёздной экспансии сперва надлежало создать стабильную систему самообеспечения. Но не текстилем или кирпичами. И даже не электроэнергией. А прежде всего продовольствием. Мало ли какая неприятность могла произойти, когда гипотетическая колония оказалась бы в изоляции и вынуждена была кормить саму себя. На всякий случай ей полагалось иметь необходимые для этого средства. Кроме того, никто не спорил, что вывозить с колонизируемой планеты сырьевые ресурсы и полезные ископаемые раз в год гораздо выгоднее, чем каждый месяц таскать на неё муку и консервы.       Приходилось «удалённым стоянкам» как-то выкручиваться.       Залогом продовольственной независимости служило крепкое сельское хозяйство. Оно приносило инопланетному поселению официальный правовой статус колонии или доминиона и, что важнее, гарантировало положенные по этому статусу дотации, льготы и прочие щедрые бонусы.       Легионы ботаников и генных инженеров построили свою карьеру на выведении так называемых «упиков» – универсальных пищевых культур, растений, способных благополучно развиваться и плодоносить если не на всех планетах Галактики, то по крайней мере хотя бы на тех, где можно было жить без скафандра, то есть таких, которые и колонизировались в первую очередь.       Самые ходовые «упики» могли расти и давать удовлетворительные урожаи в широчайшем спектре природных и климатических условий любых номинально схожих планет, независимо от яркости их солнц, разной продолжительности дня и ночи или благоприятных для земледелия сезонов года.       Такие вот замечательные растения – плодовые деревья, различные овощные и зерновые культуры – офты представили на милость красноликого Ола-ше и его «нелюдимого» детища.       Устроили всё по науке. Первые десять циклов проводились только экспериментальные посадки, призванные выбрать самые подходящие для акклиматизации сорта или вывести новые, приспособленные именно к биосфере Браддоны. Каких только статистик не составлялось попутно! Выявлялись и изучались возможные вредители; создавались земледельческие календари; проводилась мелиорация будущих полей; строились хранилища и комбинаты по переработке сельхозпродукции. Бесстрастными словами не описать тот долгий изнурительный труд сотен и тысяч агрономов, закладывавших фундамент новой колонии. Не на другом континенте, а в безумной дали от родной планеты. Среди опасностей иной непривычной природы, в условиях бытовой экономии, которую не грех назвать «спартанским стилем», мирясь с перманентной тоской по дому и паранойей по поводу малейшего прыщика на теле. Нет-нет! Даром что мотыгу сменил компьютеризированный комбайн – подвиг первопроходцев «от сохи» оставался подвигом. Без всяких оговорок и парадной патетики. Честь им и слава, что их стараниями наконец настал долгожданный день, когда в элеваторы По-и-уша потекли первые ручейки зерна. На Браддону потянулись переселенцы, а чахлая колониальная казна стала потихоньку разбухать от финансовых инъекций из метрополии.       Не всё было гладко, и никто не тешил себя иллюзиями, не ждал лёгкой победы. Длительные солнечные затмения, изрядная солёность почв и воды, множество вездесущих паразитических грибков и много других больших и маленьких проблем чинили препятствия аграриям. Но, вопреки всему, сельскохозяйственные угодья расширялись, всё больше «упиков» приживалось на Браддоне, а с ними медленно, но верно на ней укоренялась и колония офтов.       Гроза разразилась внезапно. Потом, задним числом, её предпосылки стали видны, как на ладони, да проку от опоздавших предсказаний уже не было – оставалось только разбираться с последствиями бури, которую на своих крыльях принесли толстобрюхие жратни.       Отважные колонизаторы, распахивая лампердийскую целину и насаживая на ней цветущие сады, мало беспокоились о том, что вторгаются в исконные места обитания хтунов. Хтуны, впрочем, не возражали. А вроде как даже обрадовались. Привыкшие откладывать личинок куда попало, они проделали тот же фокус с импортными диковинками. И живучие, несокрушимые «упики» вдруг оказались беззащитны перед восьминогими аборигенами. Не обладали инопланетные растения убийственными для хтунов фитонцидами. Личинки жратней развивались в них ничуть не хуже, чем в своей любимой лоте, а подвергшиеся их нападению «упики» гибли с той же неизбежностью, что и злополучные мухоловки. У них не было никаких шансов: в прогрызенные личинками ходы стремительно проникал вредоносный мицелий, добивая ослабленное дерево или куст. Новоиспечённые имаго хтунов тем временем устремлялись на колосящиеся нивы, где вместо своей привычной еды – «каменной травы» мо-каи – находили роскошные кушанья из молочных злаков и сочных овощей. Не хватало только таблички «Ни в чём себе не отказывайте!». Но никто бы не упрекнул жратней, что и без особого приглашения они воздавали по полной своему лютому богу обжорства.       Для колонии По-и-уша настали чёрные дни.       Как же можно было прозевать такую угрозу?       С трудом.       А если говорить серьёзно, то формально никакого ротозейства не было. Аграрии прекрасно знали о хтунах. Но из-за сравнительной малочисленности последних исследователи недооценили их вредоносный потенциал. Искажали статистику и далёкие от промышленных масштабов функциональной агрокультуры экспериментальные посадки «упиков». Маленькие ограниченные участки исследовательских станций посещали лишь залётные жратни, и весь вред от них с лихвой укладывался в допустимые нормы. Для примера, тула-тула докучали фермерам в разы серьёзнее.       Хтуны расплодились не в одночасье, популяция их росла незаметно. И так же незаметно подрагивали кривые статистических графиков. «Всё в норме, всё в норме, – убеждали плавные линии. – Расширяются поля. Пропорционально растёт доля неизбежных потерь. Всё в норме, всё в норме».       Прошло ещё не менее десятилетия после того, как программа «окультуривания» Браддоны развернулась во всю мощь, и только тогда из садов стали поступать первые тревожные сообщения о возрастающем ущербе. В двух районах погибло десять процентов деревьев. На следующий год уже четверть. В семи. К концу третьего сезона лиха хватили все агропромышленные районы колонии По-и-уша…       Едва-едва получивший должность куратора колониального сельского хозяйства, ещё не обрюзгший, полный сил Рондон Киндан смотрел на происходящее с горестным осознанием грядущих бед. Ему было понятно, что популяция хтунов достигла той критической отметки, когда численность её с плавного прироста начнёт прибавлять в геометрической прогрессии, и остановить этот процесс будет так же проблематично, как заткнуть пальцем пробоину в плотине. Незамеченная или проигнорированная когда-то погрешность статистики «аукнулась» теперь горной лавиной. Оставалось только развести руками и поздравить себя и коллег со сдачей экзамена на профнепригодность.       Но Киндан не собирался сдаваться. Он постоянно разъезжал по хозяйствам: ругался с фермерами, слушал зоологов, а потом сутками просиживал в лаборатории над препаратами и практически не спал. Фитонциды местных растений, которые губили личинок хтунов – вот что, по его мнению, должно было спасти великое предприятие. Если бы удалось создать какой-нибудь инсектицид на их основе или, ещё лучше, – вывести гибриды «упиков», содержащие вредные для хтунов вещества, тогда бы можно было вернуть равновесие в расшатанный природный баланс. И, что важно, природа бы от этого не пострадала.       Будущий мэтр выбрал верный путь. Но он требовал затрат и времени. А времени, увы, не оставалось. Хтуны уже на корню опустошали поля и плантации. По садам точно огненный смерч прошёл. И хуже всего было то, что, уничтожив их, жратни взялись за вековые лампердийские леса. Теперь растения не спасали даже фитонциды. Мириады хтунов (не попарно, а каждый!) откладывали так много личинок, что те, хоть и дохли, но всё равно успевали смертельно изранить деревья и кустарники, а взрослые особи подчистую сметали кроны. Периферия джунглей вымирала буквально на глазах. Аграрная катастрофа перерастала в экологическую.       В королевском дворце Офта-ша стучали кулаком по столу и требовали в кратчайшие сроки разобраться с вредителями, грозя в противном случае сократить все рабочие места, а для добычи полезных ископаемых заменить людей машинами, как на необитаемых планетах. Иными словами, на колонии поставили бы крест.       Ультиматум вызвал оживлённое брожение в профсоюзах, результатом которого стало систематическое появление под окнами Киндана групп недружелюбного вида субъектов с вувузелами и транспарантами. «Не скармливайте наше будущее паразитам!», «Даёшь Браддону без вредителей!» – гласили их лозунги.       Руководство геологических компаний проявляло скупую солидарность с бастующими рабочими. Ему-то было выгоднее обойтись роботами. Но пособия и компенсационные выплаты уволенным людям грозили серьёзно обескровить бюджет, что боссами воспринималось отнюдь не метафорично, а весьма и весьма болезненно. Да и речку госдотаций перекрыли бы. Мол, нет людей, кормить некого – зачем вам дотации?       Акулы большого бизнеса волновались. Волнение их возбуждало управляющий аппарат По-и-уша. Они сидели в соседних кабинетах и понимали друг друга с полуслова. С единодушием они насели и на Киндана.       Куратора сельского хозяйства вызывали на ковёр и делали внушения. Давили на гражданское сознание и совесть. Призывали к решительным мерам. А те подразумевали применение пестицидов и других замечательных штук по принуждению природы к покорности.       Что мог возразить Киндан? Доводы его не слушали, об опытах знать не хотели. Правительство, фермеры, рабочие, бизнесмены – люди думали о себе и своём будущем, о будущем и благосостоянии государства, в конце концов. Причём результатов хотели немедленных. Брошенная на другую чашу весов экосистема чужой планеты, о бережном отношении к которой умолял Киндан, не могла перевесить значимость народных интересов.       В отчаянии Киндан хотел уйти в отставку. Сохранить лицо и честь, так сказать. Но одумался. «Решительные меры» приняли бы и без него. А он бы надолго или навсегда утратил влияние на Браддоне, которую по-настоящему полюбил и которую хотел защитить. Так он и заключил сделку с совестью, дав согласие на вытравление хтунов. За что получил медаль и грант на дальнейшее развитие вверенной ему отрасли.       Кульминацией сей эпопеи стал беспрецедентный мор, спровоцированный распылением ядов по всей аграрной зоне, сопряжённой с ней лесостепи и части джунглей. Местами устроили пал. Уничтожили не только жратней, но и массу других животных. Обескровили и опустошили тысячи гектаров натурального растительного царства. Всё во имя создания буферного пространства между дикой природой и фермерскими хозяйствами. Под шумок геологический концерн оттяпал себе несколько кусков заповедника, где восстановить природу якобы не представлялось возможным.       Но это была уже совсем другая история…       [1] Напомню основные таксономические единицы систематики животных. В порядке возрастания статуса: вид, род, семейство, отряд, класс, тип, царство.