КЛУБ МОЛОДЫХ СЕРДЕЦ

      Травили хтунов долго и упорно. Кого следует конечно почти сразу оповестили о блестящих успехах. Но по факту растянулось мероприятие на три цикла. И даже спустя пять по телевиденью и локальной сети По-и-уша крутили социальные ролики, призывающие население быть бдительными и незамедлительно сообщать в службы дезинсекции о любом похожем на хтуна существе, где бы оно ни было замечено.       В общем, хтунам не повезло. Истребляли их с таким усердием, что сохраниться они могли разве что в фольклоре. К счастью, на момент посещения Браддоны Алисой градус хтунофобии среди колонистов спал, и перспектива встать в один ряд с дронтом, стеллеровой коровой и странствующим голубем для жратней слегка поблёкла.       Отчасти этому способствовал мэтр Киндан. Пропагандой реабилитации хтунов он не занимался. Однако, будучи талантливым учёным и одарённым администратором, привык во всём искать практическую выгоду, каковую и рассчитывал извлечь из сохранения небольшой популяции жратней на одной из удалённых научно-исследовательских станций опытного земледелия, где под его патронажем продолжались эксперименты по выведению «упиков», содержащих аналоги фитонцидов лампердийской флоры. Работы шли ни шатко, ни валко. Зато подопытные хтуны на станции и в её окрестностях практически не переводились. Так что через два дня Алисе доставили просторный садок из проволочной сетки с пятью отличными жизнерадостными представителями той необычной резервации. Они жужжали густым басом, скрипели сегментами брюшек и шуршали крыльями, точно чопорные викторианские модницы юбками на кринолине.       Курьер, передавший ценный груз, не преминул напомнить строжайший наказ мэтра держать этих красавцев в изоляции от лоты. На что Пашка клятвенно пообещал лично контролировать ситуацию и не спускать с жратней глаз. Естественно, он ничуть не лукавил, а просто умолчал о том, где в это время будут подконтрольные жратни и что они будут делать.       На стойбище алюо закипела деятельная суета.       После продолжительного и шумного митинга во славу великих духов, вернувших ульит-ти добрый ветер, туземцы под руководством исступлённого вождя принялись готовить новые компостные кучи под рассаду мухоловок, в появлении которой никто из них не сомневался, хотя ни один не мог толком объяснить, каким же образом размножение лоты связано с хтунами. Молодые и правда этого не знали. Старики же были чрезвычайно взвинчены происходящим и изъяснялись крайне сбивчиво, даже с какой-то остервенелостью и нетерпением. Дабы лишний раз не раздражать их, натуралистам пришлось запастись терпением и до поры довольствоваться выводами из собственных наблюдений за процессом или, лучше сказать, священнодействием, поскольку все приготовления ульит-ти сопровождались особыми ритуалами, таинственными, странными, а иногда забавными.       Например, выяснилось, что, по соображениям туземцев, мухоловки должны расти на определённом расстоянии друг от друга. Высчитывалась дистанция простым способом – броском копья в сторону от старой лоты. Удостаивался чести «землемера» сильнейший воин племени. Новую кучу насыпали на месте падения копья. Вокруг неё не должно было находиться никаких других растений. Все кусты в радиусе десяти шагов выкорчёвывались, а само место под делянку тщательно пропалывалось. Но не руками, а с помощью ритуального танца. Женщины и дети лихо отплясывали на выбранном участке, сильно шаркая и пиная дернину, взбивая ногами лесную подстилку, точно перину. Занятие доставляло им явное удовольствие, особенно детям; но оно было не из лёгких, и после приготовления пяти куч все плясуны и плясуньи едва держались на ногах.       Молодые охотники, тем временем, натаскивали к местам посадки прелую листву и охапки хвороста. Старики занимались укладыванием будущего субстрата. Работали аккуратно и вдохновлённо, словно строили собор. Иногда даже пробовали компост на вкус: хорош ли?       Насыпали кучи по хитрой системе: слой хвороста, слой листвы, сверху – земля; далее опять слой хвороста – и снова листва и земля. Для вентиляции, – догадались натуралисты. В центре куч оставляли своеобразные колодцы. Заполняли их смесью перегноя и древесной трухи.       Что бы ни делали ульит-ти, они неизменно подбадривали себя пением песен. Видимо, пение тоже было частью ритуалов, хотя содержание песен, по словам профессора Рррр, состояло из банального описания производимых туземцами действий. Если воин метал копье, он пел о том, что метает копьё, и как далеко оно летит. Летело оно обычно метров на двадцать. Женщины пели о том, что не жалеют своих ног, а старики – какую мягкую землю они готовят детям Праматери.       В трудах праведных прошёл длинный браддонский день. Туземцы были утомлены, но ожидание сокровенного чуда и чувство, что оно вот-вот случится, питали их энергией не менее, чем священный сок лоты.       И снова был, ставший уже привычным, вечерний концерт: музыка, песни, лота, благоухающая, точно парфюмерный салон, свет ночных огней и отблеск радости в глазах.       Хтуны тоже радовались. Они давно почуяли мухоловку и рвались познакомиться с ней поближе. Но их участие в торжестве откладывалось до последнего акта. Сперва туземцы кормили лоту и утоляли собственную жажду. Пили много – про запас. А вот обливаний соком не было.       Облачённый в цветочную мантию вождь поучал молодое поколение и говорил, как следует вести себя ульит-ти, когда к Праматери прилетает добрый ветер.       – Язык ульит-ти должен онеметь, – переводил слова вождя профессор Рррр. – Ни один звук не должен вырваться из горла ульит-ти, когда добрый ветер коснётся Праматери. И если добрый ветер принесёт детей Праматери, а ульит-ти хотят их сохранить, то они должны молчать, блюсти тишину и не просить молока у Праматери, пока Великий Красный Цветок дважды не обойдёт вершины деревьев…       – Всё правильно, – после некоторого размышления шепнул друзьям Костик. – Если они продолжат петь, мухоловка сожрёт хтунов. И, скорее всего, переварит отложенных ими личинок. Я подозреваю, что именно личинки провоцируют развитие плода в тканях мухоловки. Это напоминает взаимосвязь нашего инжира и осы бластофаги… [1]       Верность предположения коллектора могло показать только будущее.       Пока же по сигналу вождя натуралисты прекратили играть, пение смолкло. Лишь дети и женщины ещё продолжали гомонить, и вождю пришлось применить свой посох в воспитательных целях. Конечно, о полной тишине не могло быть и речи – лес вокруг жил своей жизнью, скрытной, но шумной. Однако, как известно, люди, помимо всего прочего, отличаются от животных тем, что умеют придумывать для своих сообществ различные правила и традиции, а потом пытаются им следовать, проявляя таким образом добропорядочное отношение к себе подобным или к человеческому сообществу в целом.       Порядок был наведён, и через несколько минут, не слыша бодрящих звуков музыки, лота заметно обмякла. Ствол её просел, листья расслабленно распластались и повисли, за исключением тех пяти, что были свёрнуты в «пищеварительные мешки». Они накренились, потеряв прежнее вертикальное положение, но расправляться не стали. Можно было расслышать, как в них хлюпает скопившийся сок.       По знаку вождя Алиса приблизилась к мухоловке и открыла дверцу садка с хтунами.       И земляне, и аборигены, и профессор Рррр – все дружно затаили дыхание, в ожидании того, что же произойдёт дальше?       Но ничего экстраординарного не произошло.       Хтуны выбрались из садка, перелетели на лоту и, устроившись поудобнее на её листьях, принялись их грызть. С отчётливым хрустом.       «Мэтра бы хватил удар», – прозаично подумала Алиса.       Пиршество продолжалось дольше часа, и каких только эпитетов ни насочиняли натуралисты про аппетит и тунеядство жратней. Позднее Костик, прихлёбывая чай с успокоительным, всё поминал досточтимого месье Фабра, прославившегося незаурядной стойкостью в продолжительных наблюдениях за поведением насекомых. Дескать, пожалуй, и он вряд ли бы выдержал подобное «шоу», будь оно хоть вполовину менее усугублённым тем давлением ответственности, которое испытывала их нынешняя команда. А опыту ещё суждено было повториться, потому что ничем, кроме умения плотно поужинать, хтуны себя не проявили.       Не скрывая досады, Алиса вернула их в садок, благо поймать толстяков не составляло никакого труда. Туземцы, кстати, высоко оценили практичные свойства садка. Натуралистам даже не пришлось оправдываться, по какому такому праву они лишают свободы священных тварей. Ульит-ти, по-видимому, прекрасно понимали, как опасно полагаться на волю случая, и сами не хотели отпускать хтунов. Ведь те могли и не вернуться!       Следующим вечером хтунам устроили второе рандеву с лотой.       На этот раз они не только ели, но и отложили в лоту личинок. То ли личинки у них за день дозрели, то ли настроение было подходящее – однако, свершилось!       Старейшины тихо ликовали и говорили, что теперь у Праматери будут дети. Подозрения Костика пока подтверждались. Натуралисты ждали последствий. Два дня круглосуточный караул не подпускал к лоте никого, кроме вождя. Даже разговаривать вблизи запрещалось. Судить о состоянии мухоловки Алиса и друзья могли только по видеозаписям, сделанным с дальнего расстояния.       Лота выглядела здоровой. Она была очень большой, и вряд ли бы пять личинок ей сильно навредили.       Такими соображениями утешала себя Алиса. Вождь тоже не выказывал беспокойства, а был весьма доволен, хотя болезненное разрастание тканей лоты в тех местах, куда хтуны отложили личинок, мягко говоря, производило впечатление. С каждым часом наросты разбухали всё больше; внутри них шла какая-то возня, отчего они шевелились, вздрагивали, и, казалось, готовы взорваться кроваво-гнойной жижей, точно жуткие уродливые фурункулы.       Утром третьего дня, вооружившись острым осколком раковины и костяным ножом, вождь принялся срезать наросты, которые к тому моменту достигли размеров грейпфрута и походили на прокисший студень или на качественный реквизит фильмов о зомби.       Голодное племя молча стояло вокруг и смотрело. Старухи жевали листья и лепестки цветов; в руках они держали миски с пахучей камедью и периодически сплёвывали в них фиолетовую жвачку, пальцами перемешивая получающуюся жидкую кашицу. Вождь резал осторожно, работая поочерёдно то осколком, то ножом; водил ими плавно, будто нащупывал нечто чувствительное внутри нароста. Иногда он прикладывал к нему ухо, слушал, закатив глаза, и еле слышно что-то бормотал себе под нос. А может, напевал. Руки его дрожали, но не от напряжения или старости, а от волнения. Алисе показалось, что вождь старается вспомнить, как должна происходить «операция», которую он последний раз проводил бог весть когда. И потому он часто останавливался – ему нужно было подумать, а ещё – успокоиться и унять мандраж.       Срезанные наросты подручные вождя прятали в корзинки из листьев, а оставшиеся на месте наростов раны вождь замазывал приготовленной старухами мазью, той самой кашицей из пахучей камеди и пережёванных цветов.       Процедура тянулась долго. Вождь и сам не торопился, да ещё личинок хтуны отложили сравнительно высоко, и ему постоянно приходилось вставать на цыпочки или тянуться, чтобы сделать очередной надрез. Влезть на лоту, как это делали молодые ульит-ти, вождю, видимо, было не с руки. Но до двух наростов он не достал бы даже в прыжке, и чтобы добраться до них, задействовал одного из воинов вместо стремянки.       Посмотрев, как почтенный аксакал, путаясь в мантии, с упрямой решимостью громоздится несчастному на закорки, Пашка назвал их рисковую самодеятельность «диким кичем» и, добавив, что такой мастер-класс по эквилибристики для пенсионеров он хотел видеть в гробу, через профессора Рррр предложил вождю свои услуги.       На плечах у Пашки с комфортом разместилось бы целое семейство ульит-ти, а старик для него был что пушинка. Единственно, из-за своего роста, дававшего вождю избыточный подъём, Пашке пришлось встать на колени. Но он не счёл это чем-то зазорным, а, наоборот, гордился такой возможностью, проявить свою готовность к самопожертвованию ради общего блага.       Когда все пять наростов или, говоря научным языком – галлов, были срезаны, сразу же без перерыва на обед началась торжественная церемония посадки.       Тут натуралисты оказались слегка озадачены: никаких плодов, завязей, выводковых почек или чего-либо подобного внутри наростов не было – только упитанные бурые личинки копошились посреди желеобразной массы, похожей на мармелад, но пахнущей прогорклым маслом и грибами. Помимо размера – с добротную полновесную сардельку, – личинки обладали примечательным строением брюшка. Примерно последняя его четверть у них была продольно рассечена на шесть сегментов и напоминала плотно сложенный лилейный бутон. Словно угадав мысли натуралистов о сходстве своего брюшка с цветком, одна из личинок вдруг расправила сегментационные «лепестки» на конце тела, пошевелила ими и вновь захлопнула – будто она так зевала. Через заднее место…       Корзинки со срезанными галлами сложили у ног вождя, и он произнёс над ними вдохновленную речь. Вместо синхронного перевода профессор Рррр передал её смысл своими словами:       – Он говорит о жертве во славу пращуров его народа. Говорит, что хтун кьо-ии когда-то подарил жизнь ульит-ти, а потомки его, став добрым ветром, дарили жизнь детям Праматери. Сегодня алюо вновь принимают священный дар доброго ветра и должны отдать ему долг. Жизнь должна вернуться к подарившему жизнь…       – То есть, как? – пролепетал ошеломлённый Костик, но возглас его потонул в одобрительных возгласах дикарей и звуках величественного, но нестройного пеана, затянутого молодыми воинами.       Поняв, что сейчас произойдёт, Костик побледнел и зажмурился. Пашка подпирал его с одной стороны, Надя – с другой.       Вождь воинственно взвыл и… одним резким движением распорол себе ладонь осколком раковины. Непривычно яркая кровь окропила галлы.       Но такого символического омовения вождю показалось мало.       Он стал поочерёдно брать личинок из каждого нароста и стискивать их в окровавленном кулаке. Лицо его живописно преобразилось отпечатком тайного знания: челюсть выдвинулась, ноздри раздувались, глаза вращались в орбитах, точно у кукольного привидения в «комнате страха». Заскорузлые пальцы немилосердно сжимали извивающуюся личинку, кровь сочилась между ними.       Экзекуция эта длилась секунд десять. В конце концов, личинка теряла силы, в движениях её появлялась вялость. Тогда вождь возвращал её обратно в нарост, который тут же хватали старейшины и несли к одной из приготовленных компостных куч. Там они его и закапывали. Срезом вверх.       При этом они тоже наносили себе различные порезы и проливали на кучи свою кровь. Их примеру следовали и молодые воины, и некоторые женщины. Самоистязание сопровождалось неуместно весёлыми напевами, часть из которых, как заметил профессор Рррр, имела весьма фривольный характер.       Впрочем, что ещё можно было ожидать от дикарей? Дети природы, легкомысленные создания – не чета цивилизованным ацтекам с их театрами смерти или индусам, бросающимся под колесницу Джаганнатхи. Весь быт и даже жертвоприношения у алюо пронизывала некая мажорная искра, заряжающая их особым оптимизмом, сродни ребячьему, не замутнённому ни религиозными парадоксами, ни научной диалектикой. Ульит-ти умели радоваться жизни, не задумываясь о её смысле. Что, например, очередной раз продемонстрировал усталый и до невозможности серьёзный вождь.       Покончив со своими обязанностями церемониймейстера и смазав пораненную руку целебной мазью, которой полчаса назад обрабатывал лоту, он раздал соплеменникам распоряжения готовиться к вечернему празднику, а сам отправился спать, насвистывая под нос «Турецкий марш» – свою любимую мелодию из репертуара Костика…       Прошло ещё два дня, и на кучах появились всходы. Походили они всё на те же лилейные бутоны. Только цвет поменяли с бурого на ярко-рыжий в чёрную крапинку. Вывод о том, что лоты наследуют окраску у хтунов, напрашивался сам собой. И настоящим искушением для исследователей было желание принять за очевидный факт догадку, что сама личинка хтуна превращается в лоту, а ключом к этому метаморфозу служат церемониальные манипуляции вождя. Не его кровь, конечно, а то, как он мял личинок. По его разумению, он совершал магический ритуал. Когда, на самом деле, просто причинял личинкам физический вред, из-за которого они уже не могли развиться в здорового подвижного хтуна, но «перерождались» в такую оседлую особь как лота.       «Но если всё обстоит именно так, тогда не являются ли лоты и хтуны одним и тем же видом животных с радикальной формой изменчивости?» – спрашивали себя натуралисты.       Доказательство смелой гипотезы требовало лабораторных опытов. Алису же волновало совсем другое. По её просьбе во время очередного тет-а-тет с вождём профессор Рррр завёл разговор о наболевшем. Начал тактично, издалека: дескать, как хорошо, что теперь ульит-ти могут вырастить себе сколько угодно мухоловок.       Вождь согласился с замечанием профессора и мечтательно добавил, что дети Праматери будут расти быстро, не успеет дважды смениться листва на дереве кик-ку-ит-ти, как они дадут алюо первое молоко. Алюо забудут о горе, и день, когда дух старой Праматери растворится в чёрном чреве Ольу-лаа, они встретят без страха. Ибо на смену божественной Праматери придут её благословлённые потомки, и алюо не останутся сиротами.       Эмоциональный монолог старик закончил заверениями в вечной благодарности великим духам и лично маленькому Ц-ц за то, что те спасли его народ и принесли племени алюо сказочное благополучие. Он сообщил, что ульит-ти, спасшего жизнь своему соплеменнику, считают вторым отцом спасённого. Теперь великие духи стали отцами алюо. И алюо будут их почитать, как своих отцов.       Тогда профессор Рррр сказал, как «великие духи» восхищены божественной Праматерью ульит-ти. Там, откуда они пришли к алюо, нет ничего подобного. И не согласились бы щедрые алюо подарить «великим духам» несколько детей Праматери или вырастить новых, дабы, и вернувшись в свой далёкий мир, «великие духи» не утратили бы связи с чудом, которое познали в гостях у славных алюо?       Вождь спросил, сколько детей Праматери хотят получить великие духи?       Профессор показал три пальца.       Вождь кивнул и ответил, что желание великих духов – закон для алюо. Но нужно немного подождать, когда дети Праматери наберутся силы. Тогда великие духи смогут взять их и унести в свой мир. А он, вождь, научит великих духов, как ухаживать за детьми Праматери, чтобы те выросли большими и давали вкусное молоко.       На вопрос «Сколько же нужно ждать?» вождь показал три пальца: трижды день должен был смениться ночью.       Теперь Алиса могла сообщить обеспокоенному отцу о сроке своего возвращения. Гай-до дал расчёты, учтя оперативность вылета и затраты времени на сам перелёт. Согласно им, по хронометрической системе Земли лишь через восемь суток профессор Селезнёв наконец-то обнял бы дочурку и то, если бы поджидал её у Московского космопорта в четыре часа ночи 24-го ноября.       Его такая перспектива всё же обрадовала. Хоть и не в той мере, как если бы дочь была с ним уже следующим утром. И что, по разумению Алисы, он должен был сказать её матери и бабушкам с дедушками, которые, не находя себе покоя, готовились к семейному празднику? Попросить их подождать недельку?       Алиса извинилась и напомнила отцу, что он сам учил её всегда доводить до конца начатое дело, если в том была польза и к тому располагали обстоятельства. А семейный праздник от бабушек никуда не убежит. Жаль только, если матери не перенесут отгул…       – Ты вся в своих родителей! – вздохнул профессор Селезнёв. И разные эмоции так слились в его вздохе, что было непонятно: доволен ли он, гордится своим чадом или сожалеет, что оно уродилось с такой гипертрофированной тягой к труду.       – …Как мать! Как мать! – качая головой, тихо сокрушался он, и его незлобные причитания были горше всяких репримандов.       У Алисы навернулись слёзы, но она решила поберечь их до встречи, а пока сказала отцу, что любит его и попросила передать профессору Бржильскому, чтобы тот готовил лучшие пластинки из своей коллекции – скоро ему привезут новую мухоловку.       На том и попрощались.       Между тем, команда тоже требовала праздника. Узнав о намечающемся семнадцатилетии Алисы, Надя предложила отметить его с подобающим случаю размахом. Замысел её простирался столь далеко, что она всерьёз собиралась заказать в городе парочку огромных тортов и вместе с туземцами устроить настоящую фиесту. Тут Алисе, скрепя сердце, пришлось собрать волю в кулак и своей властью капитана решительно унять рвение подруги. Она вовсе не противилась идее участия туземцев в торжестве, но то, чтобы лишний раз угощать их, да ещё сладким в немереных количествах, посчитала явным излишеством. И у неё были на то основания.       – Никто не поручится, что мы не отравим кого-нибудь тортом, – рассуждала Алиса. – Не забывайте, что алюо к такой пище не привыкли. Кроме того, не надо усиливать их зависимость от нас. Мэтр мне этим постоянно пеняет, будто не понимает, что без определённого влияния на ульит-ти мы не можем их изучать. Но как бы мы не старались свести к минимуму наше влияние на них, оно всё равно уже сейчас приводит к тому, что туземцы начинают ходить за нами по пятам и откровенно попрошайничать. Извините, друзья, но усугублять подобное раздачей угощения нельзя. Я должна вас просить не делать этого.       Охотница и остальные вынуждены были признать за своим капитаном исключительную способность сохранять благоразумие. Могли ли они представить, как трудно Алисе выполнять собственное распоряжение? Ведь она относилась к тому типу людей, которые любят дарить подарки, а не получать их.       Пашка, Гай-до и профессор Рррр знали о такой особенности характера Алисы и нехотя мирились с её любезными, но настойчивыми просьбами не утруждать себя поиском и добычей некоего материального воплощения своих дружеских чувств. Теперь то же самое пришлось объяснять Наде и Костику: мол, внимание и забота бесценны сами по себе и для своего проявления вовсе не требуют обязательного вещественного эквивалента в виде памятного сувенира. К чести коллекторов, надо сказать, что намёк они поняли правильно, потому что тоже не брезговали добродетельной скромностью.       Тем не менее, несмотря на всю предупредительность Алисы, на сей раз она всё же получила презент. Слегка запоздалый и весьма своеобразный, но такой, что отказаться от него было не только невозможно, но и попросту преступно. И Алиса приняла дар с душевным трепетом и немыми слезами благодарности, ибо поднесла его ей сама Судьба. А случилось это в предпоследний вечер перед назначенным отлётом домой.       В самый разгар празднества с песнями и возлияниями священным соком лоты вдруг раздался чей-то пронзительный испуганный вскрик. За общим весельем никто не обратил на него внимания. Но он повторился, и сам виновник его, выскочив из толпы соплеменников, принялся хватать их и тормошить, привлекая к себе всеобщее внимание. Бедняга вёл себя, как одержимый, и не церемонился ни с кем, даже с вождём. Визжа и хныкая, он всё махал рукой куда-то в сторону, где громоздилась расцвеченная ночными огоньками непроницаемая стена чёрного леса. Недоумевающие взволнованные туземцы, а с ними и четвёрка натуралистов с профессором Рррр обратили туда напряжённые взоры.       Что-то неуловимо двигалось, скрываясь за стволами деревьев, шевеля ветви кустарников, мелькая резкими тенями в пятнах бледного марева, разлитого вокруг светящихся лишайников и цветов.       И тут, ещё толком ничего не разглядев, Алиса поняла, кто скрывается там, а поняв, обмерла от охвативших её изумления и страха.       «Не может быть!» – молнией вспыхнуло в её голове.       Но разворачивающееся пред её глазами было, происходило взаправду и более того, происходило не просто так, а грозило обернуться настоящей трагедией, с некоторых пор ставшей столь частым явлением в лесах Браддоны.       Такая мысль следом за первой резанула сознание и буквально парализовала Алису. Рядом такие же оцепеневшие замерли её друзья. А молодые воины алюо уже хватали оружие и готовились броситься на вышедших к ним чужаков. Те же представляли собой настолько скорбное зрелище, что Алисе невольно хотелось зажмуриться.       Несчастные еле держались на ногах. Жалкие искры жизни ещё заставляли их двигаться. Но эти движения и сами чужаки несли в себе такое жуткое сходство с призраками, что разум противился признавать их живыми. Судороги страданий скрутили их истощённые тела. Ужас и отчаяние исказили их лица. Глаза их безумно пялились на лоту и окружающее её собрание. Пена стекала с их губ. И сипы, подобные далёкому вою ветра, вырывались из их глоток.       Полторы дюжины вышло их на поляну, но за деревьями виднелись и другие. Лишь трое мужчин было среди них, и совсем не было стариков и детей…       Раздавались свистки-приказы вождя. Копья нацелились на незваных бродяг.       Что-то толкнуло Алису в ногу. Она посмотрела вниз и встретилась взглядом с прячущейся за неё Тьо.       «Надо же сделать что-нибудь!» – подумала Алиса, но от необычайного волнения не могла ни пошевелиться, ни произнести хоть слово.       Вдруг она услышала голос Пашки:       – Профессор, вы язык проглотили? Вся надежда только на вас! Вправьте им мозги, чёрт побери!       Рррр очнулся от ступора. Микрофон его робоскафа заглушил все прочие звуки. Маленький лингвист защебетал, точно заправский дрозд. Только отнюдь не песню.       «Слушайте меня, ульит-ти! Слушайте меня все! – воскликнул он. – Почему добрые алюо хотят драться, когда к ним пришли гости? Разве они хотят вам зла? Смотрите на них, добрые алюо, – ваши гости голодны. Они не хотят драться. Они хотят молока Праматери. Давайте же поделимся им, его хватит на всех! А скоро у вас будут новые кормилицы, и священного молока будет ещё больше. Не надо драться! Великие духи не хотят, чтобы ульит-ти дрались и убивали друг друга! Великие духи хотят, чтобы ульит-ти делились друг с другом!»       Повисла пауза. Потом вождь обменялся с профессором серией коротких свистков, словно уточняя, правильно ли он понял желание великих духов.       Рррр был настойчив.       Тогда вождь поднял свой жезл и отдал распоряжение воинам. Они положили копья и, взяв переданные женщинами плошки с соком лоты, направились навстречу бродягам. Ступали медленно и осторожно, готовые в любой момент метнуться обратно за оружием. Плошки они держали на вытянутых руках.       Чужаки сперва попятились и, наверное, убежали бы вовсе, но на большее у них не осталось сил, и некоторые из них просто рухнули без чувств. Те же, что смогли принять плошки, тут же всё расплескали – так тряслись их руки.       Вождь отдал новый приказ. На помощь воинам поспешили женщины. Гостей стали подхватывать и относить ближе к лоте.       Воины отправились в лес и притащили оттуда ещё десяток отбившихся от основной группы и упавших по дороге измождённых туземок с парой подростков.       Всех новоприбывших бережно укладывали на землю под лотой и давали сделать несколько глотков живительного сока. Лишения и болезни искалечили несчастных. Их лихорадило и, едва пригубив божественный нектар, они впадали в забытье.       Празднество в экстренном порядке свернули. Женщины загнали детей в гнёзда на деревьях и взялись хлопотать над бедными скитальцами; старухи принялись готовить целебные зелья; старейшины и вождь осадили профессора Рррр с целью прояснить для себя вопросы гуманизма, а натуралисты с воинами снова ушли в чащу проверить, не осталось ли там ещё кого.       На счастье или на беду никого больше им найти не удалось, хотя они бродили по окрестностям до позднего утра.       Иноплеменные ульит-ти потихоньку приходили в себя. Следующим вечером они всё ещё оставались очень слабыми, но никто из них не умер, и старики алюо уверяли обеспокоенных натуралистов, что чужаки обязательно поправятся.       Надев специальную короткую «боевую» мантию из розовых перьев хищной птицы эллатуаги, вождь обратился к бродягам с официальной речью. Он говорил, что, если они нуждаются в священном молоке Праматери племени алюо, добрые алюо согласны угостить их. И даже готовы приютить своих гостей при том условии, что те станут членами племени алюо, признают власть его старейшин и будут заботиться о Праматери и чтить её равно с хозяевами.       Формулировка предложения звучала странно, но, видимо, туземцы имели свои представления о дипломатии. Или это профессор Рррр что-то упустил при переводе.       Как бы там ни было, а спасённые охотно и единодушно согласились со всеми условиями вождя, в честь чего по совету всё того же профессора было объявлено торжество Великого Единения.       Жизнь продолжалась, и новый праздник внушал надежду скорого возвращения в леса Ольу-лаа давно утраченного мира.       [1] Опылители фикусов, в том числе, и инжира (Ficus carica) мелкие осы семейства агаонид (Agaonidae), к которым принадлежит упомянутая бластофага (Blastophaga psenes). Вся жизнь этих ос связана с развитием соцветий фикусов. Одновременно и фикусы так зависимы от своих опылителей, что у них развиваются особые цветки, а иногда даже специализированные соцветия, всё предназначение которых состоит лишь в том, чтобы служить кормом для развивающихся в них личинок ос.