Kaiser

Фрэнк, дойдя до постели, рухнул на нее, и она прогнулась под весом принца. Парень сжал уже остывший багет в руке и поднес к носу. Принц снова почувствовал запах хлеба — он был не таким, как делал его повар, в нем была какая-то необъяснимая нотка, напоминающая домашнюю выпечку. Фрэнк подумал, что таким бы и был багет его мамуленьки, если бы она хотя бы умела печь. Парень откусил немного и стал есть хлеб, вспоминая голубые глаза, мозолистые ладони, руки по локоть в муке и светлые отросшие волосы. С его глаз скатились несколько слез, наполненных сожалением о том, что он никогда не сможет обладать тем, что увидел. Он бы доверился этому мужчине в любом случае. Фрэнк быстро успокоился, поймав себя на мысли, что добьется своего и даже из самого натурального натурала сделает горячего любовника. В дверь постучали, и сразу же послышался голос писаря: — Ваша Светлость, в это время вы просили написать ваш портрет. Вы готовы? — Фрэнк живо вытер слезы и поднялся на кровати. — Да, входи. Пауль, открыв двери и затащив в комнату мольберт с красками, посмотрел на немного покрасневшие глаза принца, но подумал, что все это только усталость после прогулки по городу. Фрэнк сел около окна и стал смотреть на Берлин, позируя. Он снова увидел людей, бегущих куда-то, и пытался забыть о том, что он побывал в этом диком месте, похожее на пчелиный улей. Принц так задумался, что пропустил пару реплик своего художника-писаря о том, какой он прекрасный, а еще и очень серьезный сегодня. — Ваша Светлость? Так как вам? — Что? — принц посмотрел на Пауля и проследил за тем, как кисточка прошлась по холсту. — Ну, в городе. Как вам? Понравилось? — Ага, понравилось, — хмыкнул он, — так понравилось, что чумой чуть не заболел! — Упаси Бог такое говорить, Ваша Светлость! — Бог Богом, а чума чумой, Ганс. Не путай. Даже Иисус мог чумой заболеть, и даже святая Дева Мария не спасла бы его душу, я тебя могу убедить в этом! — Как скажете, — художник пожал плечами, продолжая водить кистью по полотну. — А ты не знаешь пекаря такого… Как же его там… Майк. Точно. Не знаешь? — Фрэнк притворился, что задумался и кинул взгляд на багет на его простынях. — Знаю, Ваша Светлость. А как же не знаю? Что с ним? Казнить? — Куда казнить? — Райт удивленно посмотрел на мужчину и нахмурился. — Я тебе дам! — он фыркнул, тихо добавив: — Казнить… Ишь, чего удумал! Пекаря казнить? А есть ты что будешь? Пшеницу? — Простите, господин. Не хотел вас обидеть. Но вы же казнили в прошлом году вашего повара за то, что он пересолил вам суп. Я подумал, что вы вспомнили этого пекаря за тем же. — Это совсем другое, — принц грациозно махнул бледной рукой и снова стал смотреть в окно. — Ну, как скажете, Ваша Светлость. На все Ваша воля. *** — Сир, завтрак готов, изволите ли здесь или… — Пауль замер на пороге королевской опочивальни, беспомощно схватившись за ручку. — Сир?! «Мне угодно вновь идти в город. Если случится что-то срочное: холера во дворце, война с соседом, роды кухарки — ищи в пекарне у Майка. Только чтобы никаких мне 'ваше Величествоʼи 'сир'!» — записка такого содержания была единственным, чем пустая спальня ответила чуть враз не поседевшему писарю. — В город… А если вдруг… А еще… А потом… Наследников нет… Но Фрэнка в то время, когда Пауль трясся от ужаса при мысли о столь нелепо обрывающейся династии, эта самая династия, последним звеном которой он был, не беспокоила вообще. Он слишком был занят видом сзади на брюки пекаря, который представился королевскому взгляду, пока вышеупомянутый пекарь копался на верхних полках в поисках очередного мешка муки, а Фрэнк держал лестницу. — А тебя в замке не хватятся? — Не — апч-хи! — ет, — мука попала королю в нос, и он невольно отпустил лестницу, закрыв лицо руками. Сверху раздался поистине душераздирающий вопль, и Майк спикировал на пол вместе с лестницей и мешком муки в руках. Он, мешок, то есть, тут же взорвался огромным белым облаком, засыпав все вокруг и заставив Фрэнка снова расчихаться. — Ах ты ж курва твоя мать, — беззлобно выругалось белое нечто, которое некогда было пекарем. Король хотел было оскорбиться в ответ на столь нелестную характеристику королевы-матери, но мука вновь не дала ему этого сделать. — Я ж тебя просил: держи лестницу, а ты? — А что — апч-хи! — я? Это все мука твоя… — Хороший же ты повар, — фыркнул Майк и тряхнул головой, силясь очистить лицо от белого порошка, — коли на муку чихаешь… — Так необязательно с мукой-то… Я, это, ну… С мясом больше. — С мясом — это, конечно, прелесть, да только вот мука отсюда так просто не денется. Надо убрать бы, наверное. — А может, не надо? Снег в середине лета, у тебя — апч-хи! — отбоя от клиентов не будет. — Тогда тебя главным снеговиком поставлю, — пекарь фыркнул и встал, встряхиваясь, как собака, и вновь, о боги, вновь поднимая в воздух муку. Король от такой несправедливости жизни неожиданно для себя вдруг всплеснул руками: — Ах ты ж курва твоя мать! — он поспешно зажал рот рукой и выпучил глаза, но пекарь лишь рассмеялся и пошел в кладовую за метлой. *** Несколько дней слились для Фрэнка в один сплошной, яркий поток. Ему, августейшему наследнику, который всю свою сознательную жизнь прожил в замке, спал на золоте, ел с серебра и прочее, и прочее, и прочее - теперь казалось отчего-то, что весь замок, со всей прислугой и роскошью, яйца выеденного не стоит. Время, проведенное в замке, окрашивалось для Фрэнка в серые и темные цвета и сливалось в одну вереницу скуки, безделья и хандры, когда он праздно слонялся из комнаты в комнату и с тоской глядел в окно, на столицу - там располагалась заветная пекарня. Именно в ней жизнь снова окрашивалась в яркие краски, и именно там Фрэнк по-настоящему чувствовал, что живет. Этому была одна-единственная причина, и звали эту причину Майкл Притчард. Вместе с Майком ему не нужно было думать о том, как и что он говорит, повлияет ли это на его престиж или статус его страны (на днях король чуть не спровоцировал вооруженный конфликт. Во время визита иностранных послов Фрэнк вздохнул посреди их доклада: "Эх, что ж вы, мать вашу так-растак, долго..." - и министрам с дипломатами потребовалось чуть ли не вызвать Высшие Силы, чтобы успокоить оскорбившихся послов и объяснить, что они лишь неправильно поняли короля из-за игры слов). С Майком можно было говорить и о книгах - пекарь, оглядываясь, провел его в дальний угол пекарни и отодвинул занавеску: там выстроились несколько рядов книг, и весьма неплохих. На вопрос Фрэнка, откуда они у него, пекарь покраснел, потупился и выдавил наконец: "Украл." А потом вскинул на "королевского повара" молящие голубые глаза и даже заломил руки - слишком боялся, что "повар" скажет кому-то в замке о краже. "Я погиб, понимаешь, тогда я погиб... Я случайно проболтался тебе, что читаю, а так-то больше никто не знает... Мне ведь не купить книг, вот я и ворую их потихоньку... Пожалуйста, не говори никому, прошу тебя!" Разве он мог отказать в такой просьбе, даже если бы хотел? Фрэнк все больше задумывался о том, что чувствует, но пока что это сводилось к простому собственническому: "Хочу!", к которому его приучили с детства и которое всегда исполнялось по первому требованию. Хочу игрушку-ковчег! Хочу камзол, как у принца Англии! Хочу бал! Хочу пекаря! Но жизнь складывается далеко не так, как мы хотим, и отнюдь не всегда мы получаем желаемое вот так просто, сразу. Король это понимать отказывался наотрез, как и все дети, выросшие в атмосфере обожательного потакания, но даже августейшей особе иногда приходится сталкиваться на узкой дорожке с нищенкой по имени Маленькая неудача. А она, к несчастью, тащит за собой на веревочке целый ворох последствий, который в итоге просто сваливает к ногам своей жертвы и уходит, беспечно махнув рукой: "Сам разбирайся." Вот Фрэнку и пришлось разбираться. Как умеет.