The Long Surrender

I think I wanna change my oxygen, I think I wanna change my air (Coldplay — Bigger Stronger)

Вскоре после своего знакомства с Мэттью, Доминик обнаружил себя сидящим на кровати их гостиничного номера. Джулия решила спуститься на первый этаж, чтобы заказать еду в ресторане, объясняя это желанием прогуляться по отелю самой и нежеланием заставлять кого-то приносить еду в их комнату. Он был благодарен за подаренное одиночество, используя это время, чтобы осмыслить произошедшее ранее и позвонить Йену, как он и обещал. Выудив из кармана телефон, Доминик вновь пролистал список контактов в поиске нужного. Он встретил Йена около двух лет назад на рекламной выставке в Дублине, простаивая нервные часы ожидания у стендов своей компании, чтобы показать презентацию, над которой он корпел полночи. Тогда к нему подошел рыжеволосый молодой человек, который, приветливо улыбнувшись, спросил, не сможет ли Доминик помочь ему в своей секции. На той, первой встрече они в основном говорили про работу, но уже вечером, сидя в шумном ирландском пабе, обсуждали свои детские мечты и надежды. Последующие годы лишь укрепили эту внезапно возникшую дружбу. Йен был спокойным и добродушным человеком, который не мог не понравиться, — если кто и мог помочь Мэттью, то только он. Врожденная терпеливость Йена помогала ему взращивать юные дарования у себя в студии, словно цветы в палисаднике, но его внутреннее понимание самого процесса, музыкальной индустрии и музыки в целом подталкивало новых исполнителей к новым вершинам их творчества. И тот факт, что студия Йена стала кузницей успешных альбомов и дебютных синглов, никого не удивлял. Мэттью уже был необычайно талантлив, его музыкальное мастерство — неоспоримо. Одних этих фактов было достаточно для того, чтобы заинтересовать Йена Томпсона и передать молодое дарование в его заботливые руки. Доминик был уверен, что среди играющих на классической или испанской гитаре, Мэттью будет звездой. Но, по правде говоря, его мнение было не так уж и важно: все сводилось к тому, захочет Йен услышать его или нет, однако Дом чувствовал, что Мэттью был достоин того, чтобы столь упорно добиваться прослушивания. Его одновременно пугала и радовала мысль о том, что он мог открыть нечто удивительное, или мог не открыть ничего. Имя Йена высветилось на экране, Доминик нажал на кнопку вызова. Он выждал пару секунд, за которые установилась связь, и когда послышались гудки, Доминик задержал дыхание, желая как можно быстрее поговорить с другом о молодом человеке, совершенно очаровавшем его вчера. В конце концов Дома переключили на голосовую почту, и он покраснел, укоряя себя за то, что в его голове не было заготовленных слов, кроме как «Привет, Йен! Угадай, что?», если бы тот ответил. Теперь Доминик был вынужден что-то быстро бормотать, надеясь, что до Йена дойдет значение его слов. — Йен, привет, это Дом. На экране же имя высвечивается, господи. — Эм, в общем, мы с Джулией вчера ужинали в одном ресторане — кстати говоря, мы в Испании! Боже, я говорю, как идиот. — Короче, в ресторане был один парень, он играл на испанской гитаре, и он был просто невероятен. Я не разбираюсь ни в испанской гитаре, ни в классической… ни в музыке, в принципе…, но он действительно захватил мое внимание. И я подумал, это же должно что-то значить, да? Я встретил его еще раз, сегодня — он наигрывал что-то спокойное на небольшой площади. Я дал ему свою визитку и надеялся, что мы сможем выбить парню время в твоей студии. Поэтому, приятель, перезвони мне, пожалуйста, как только сможешь. Этот парень слишком хорош, чтобы его упустить. Дом повесил трубку и, повторив про себя сказанные слова, рассмеялся: Йен точно перезвонит ему и, как он обычно это делает, будет смеяться над Домиником за самое нелепое и непрофессиональное голосовое сообщение в истории. Что ж, по крайней мере, он заинтересуется. Упав на подушки, Дом стянул с себя носки, встряхивая обнаженными стопами. Он закинул руки за голову, закрыл глаза и с его губ слетел шумный вздох; свет заходящего солнца с нежностью обволакивал пространство комнаты. Доминик лежал, окутанный желтым цветом, его джинсы сползли на бедра, а рубашка задралась до пупка, подставляя загорелую кожу теплым лучам. Он ничего так не желал сейчас, как подумать о прекрасных достопримечательностях, которые он увидел сегодня, о вкусе восхитительного ужина, который заказала Джулия (обещая, что он не сможет оторваться), о том, как она, не сдерживаясь, нежно поцеловала его в центре улицы. Но он не мог. Все его мысли были полностью сосредоточены на Мэттью, на его манере хихикать, на его темных волосах, беспорядочно лежащих на голове, на его стройном теле, которое с очаровательной элегантностью демонстрировало тесную одежду, в которую было облачено. Те джинсы и футболка были приятным сюрпризом, сменив собой рубашку и брюки, в которых Мэттью выступал в ресторане. Эти мысли беспокоили Доминика, и дело было не в том, что он восхищался красотой другого человека. Он точно знал, что Джулия открыто оценивала внешность других мужчин, и она говорила ему об этом, когда они были в постели, провозглашая правду таким образом, что Доминик одновременно ревновал и безумно желал удовлетворить ее. Это можно было назвать их странным фетишем, и Дом, по правде говоря, не сильно возражал, потому что прекрасно понимал, что ее душа и тело всецело принадлежат ему. Но рассматривать в подобном ключе внешность мужчины для Доминика было чем-то новым. Мужчины, как и женщины, оценивают тела и физические особенности представителей своего пола, составляя о них собственное мнение. Любой мужчина, который отрицал, что разглядывал других мужчин, определенно лгал, потому что это было естественным поведением для человека еще в те времена, когда люди были обезьянами: посмотреть, кто выиграет в схватке, кто победит в брачных играх. Игры изменились, но конечная цель осталась той же, и Доминик был повинен в том, что иногда изучал линии и изгибы мужских фигур. Но к этому никогда не привязывалась эмоциональная составляющая, дело всегда касалось только оценки собственной личности. Теперь же, вспоминая грубые мозоли на ладонях Мэттью, его небольшой рост (странно, что он это заметил, но Дома поразил тот факт, что Джулия была одного с ним роста, а Мэттью — на пару сантиметров ниже), его передний, слегка кривоватый и забавно выдающийся вперед зуб, Доминик безумно желал его, а не сравнивал себя с ним. Доминик не был геем. По крайней мере, он был абсолютно в этом уверен. У него никогда не было проблем с гомосексуальностью как с ориентацией, или с мужчинами, которые встречались и спали с другими мужчинами, — просто он никогда не причислял себя к этой категории. У него не было опыта в том мире, чтобы квалифицировать себя как человека «не той» ориентации. И он не был бисексуалом, хотя как-то давно у него был друг, который, как он сам утверждал, «был би, но по большей части геем». Честно говоря, Дом не был уверен, почему в его голове вертелись подобные мысли: его отношения с Джулией были настолько крепкими, что было не важно, гей он или нет. Его невеста была невероятной женщиной, и никакой парень с гитарой не мог изменить того, что Дом чувствовал по отношению к ней. И, будто по заказу, Джулия ворвалась в комнату, бросила пакеты с едой на кровать и уселась верхом на Доминике, вынуждая его открыть глаза. — Что на ужин? — спросил он, вновь прикрывая глаза от ощущений ленивых прикосновений пальцев к своим бедрам. — Стейк! — воскликнула девушка, и Дом легко рассмеялся. Он почувствовал, как Джулия наклонилась ближе к нему: волосы щекотали кожу на его шее, дыхание игриво касалось уха. — Ты же помнишь, что идет в комплекте со стейком, да? Улыбка, которую Дом слышал в ее голосе, пошлой усмешкой расползлась по его лицу: — Да, кое-что приходит на ум, — прошептал Доминик, направляя руки Джулии к ширинке своих брюк. — Хэй! — девушка отстранилась, убирая руки. — Десерт перед ужином испортит тебе аппетит. Будь хорошим мальчиком — и получишь свою награду, — дразнящий тон ее голоса возбуждал Доминика, мысли о ее губах вокруг его члена пробуждали его тело к жизни. Он подорвался с кровати, жадно хватаясь за пакеты, пока Джулия пыталась усидеть на его коленях. — Давай уже есть! — выкрикнул он, и Джулия громко расхохоталась, откидывая его обратно на постель, чтобы самой не упасть. — Боже, угомонись, — девушка одним резким движением перевернулась на другую сторону кровати, и Доминик восхитился элегантности этого действия. Оно было полной противоположностью неуклюжести, неловкости и еще миллиону нелепых качеств, и как раз это напомнило Дому о том, какой же особенной была эта женщина. — Чем ты занимался сегодня, когда я ушла с площади? Доминик замолчал, принимая сидячее положение и скрещивая ноги, и при этом почему-то ощущая себя виноватым. У него не было причин врать — он и не стал, — но как только эти слова сорвались с его губ, Доминик почувствовал острую необходимость быть за них наказанным: — Я разговаривал с гитаристом, который играл вчера в ресторане. Поразительно, как одно простое предложение могло нести в себе сотни разных смыслов. — Правда? — удивилась Джулия, не глядя на Доминика и продолжая доставать еду из пакетов. — Он и правда был хорош. Ты узнал его имя? В голове Доминика царил беспорядок, мысли о предстоящем вкусном ужине переплетались с мыслями о недолгом разговоре с Мэттью. По крайней мере, он хотя бы запомнил его имя. — Мэттью, — произнес он, чувствуя головокружение. Тем временем Джулия вытащила контейнер со стейком, пропитанным чесноком. Чувствуя запах мяса и держа в голове картинку лица Мэттью, Доминик почувствовал не сравнимый ни с чем голод. Его руки потянулись к тарелке, в которую Джулия уложила стейк, стремясь удовлетворить одну из многих потребностей, в которых ему было отказано. — Какой ты ненасытный, — Джулия передала жениху тарелку, управляясь со своей. — И что, ты попросил его снова сыграть? О чем вы, ребята, говорили? — Я увидел его на том небольшом мосту возле террасы, он играл у перил, и я спросил, как он начал играть на гитаре, — ответил Доминик, поедая свой ужин. — Очевидно, он играет с самого детства, а еще он англичанин, раньше жил в Лондоне, — он поднес мясо ко рту, как маленький ребенок, и восторженно простонал от его вкуса и запаха: — Черт, это просто до охуения вкусно. Джулия рассмеялась, разрезая свой стейк на равномерные маленькие кусочки: — А почему он приехал в Испанию? Вопрос заставил Доминика вспомнить ту часть их беседы с Мэттью, которую он бы пожелал забыть — ту часть, когда Мэттью чувствовал себя неуютно, объясняя, что здесь он был совсем один. Он выглядел разбитым и уязвимым, и то, как он сам себя приобнял, едва ли ослабило боль, которую он испытывал. — Он не рассказывал, — тихо ответил Дом, на что Джулия лишь кивнула. — Наверное, он переехал сюда потому, что в этой стране больший спрос на подобного рода музыку. Доминик хотел согласиться с ней, хотел ответить простое «да, скорее всего». Но то, как померк свет в глазах Мэттью при этих вопросах Дома, то, как он сдерживал себя, выстраивая барьер между собой и остальным миром, лишь доказало, что существовали иные причины нахождения Мэттью в Испании, о которых он пока не был готов рассказывать. Поэтому Доминик лишь промолчал и кивнул, продолжая наслаждаться прекрасным ужином. *** Когда Мэттью переступил порог своей квартиры, его встретила темнота, тусклое освещение делало крошечную студию дряхлой. Скинув с плеч рюкзак, он щелкнул выключателем — лампочки издали хрустящий звук, словно им было физически больно пропускать сквозь себя электричество. При таком свете его кухня выглядела абсолютно стерильной. Слишком белая, слишком маленькая. Матрас в центре комнаты выцвел от старости, на полу валялись исписанные нотами листы бумаги, украшая постельное белье его не очень разборчивым почерком. Он провел рукой по волосам — темные пряди спутались от игры на сумеречном ветру. Танцоры фламенко всегда являли собой яркое зрелище, и играть для них каждый раз было абсолютным удовольствием, но это ужасно утомляло Мэттью, так как вновь прибывающим парам, казалось, не было конца. Он нежно поставил гитару у стены рядом со своей кроватью, осторожно, словно она была его любовницей. Рухнув на жесткий матрас, Мэттью невольно выдохнул. Стены комнаты давили на него, здесь пахло затхлостью — в сравнении с его квартирой в Лондоне то еще место. Мэттью было больно думать о том, что он провел в Испании всего месяц, живя в одиночестве и погрязнув в рутине, которая отрицала саму возможность завести друзей, деловые контакты, даже просто знакомых. Конечно, он был благодарен за дни, когда ему попросту было некогда думать об одиночестве, в котором он буквально заставил себя жить, но по ночам Мэттью мог думать только об этом, прежде чем вынужденно провалиться в беспокойный сон. Месяц назад, в Лондоне, он пришел бы домой с выступления в каком-нибудь клубе вместе с Эваном, который ждал бы его за кулисами с улыбкой, а после одарил бы поцелуем. Они бы вошли в квартиру, спотыкаясь, жадно касаясь руками разгоряченных тел и раскидывая по всему дому одежду. Он бы упал на колени перед своим любовником, умоляя, как распутная шлюха, — но только для Эвана. Ночью они бы наслаждались друг другом, доводя возлюбленного до пределов физического удовольствия, Мэттью бы чуть не плакал от ощущения интимности, когда Эван дрожал бы всем телом, испытывая шок от только что полученного оргазма. Теперь же Мэттью возвращался домой один, в квартиру, арендодателя которой он нашел на «крейгслисте», в квартиру, со стен которой отваливалась краска, а где-то жила, как надеялся Мэттью, мышь, которая никогда не показывала своего лица. Он не наслаждался никем и ничем, кроме своей правой руки, которая могла доставить ему удовольствие лишь в том случае, если он представлял себе лицо кого-то кроме своего бывшего любовника. В результате дело оканчивалось слезами — либо от душевной боли, либо от стыда, что ему пришлось думать о ком-то другом, чтобы кончить. Мэттью было больно думать о последнем разе, когда он с кем-то говорил по-настоящему, и акт общения не затрагивал тему организации концертов или сдачи его лондонской квартиры в аренду. До того момента, как Доминик храбро не заговорил с ним, его последний разговор закончился тем, что Эван бросил его, напоследок пожав плечами и оставив свои ключи. До встречи с Домиником, он приходил домой с мыслями об Эване и ни о ком другом. Этот блондин удивил его, даже напугал своими навязчивыми вопросами. Хотя, наверное, они не были такими уж навязчивыми, просто на Мэттью сказался месяц без дружеского общения. Но что поразило его больше всего, так это то, что Доминик был просто сногсшибательным. Перекинутые через вырез белой рубашки «авиаторы», свободно висевшая на плечах кожаная куртка, узкие джинсы, которые были буквально сшиты для его ног. Его близость и неожиданная настойчивость застали Мэттью врасплох, но его нереальная красота заставили Мэттью неоднократно скрещивать ноги в попытках скрыть выпуклость в штанах. Он был на сто процентов уверен, что Доминик заметил — его собственные «узкачи» не были способны ничего скрыть, — и Мэттью отчаянно жаждал взять в руки гитару, чтобы прикрыться ей, как щитом, но это бы выглядело глупо или слишком очевидно. Вместо этого он постарался вести себя так непринужденно, как это было возможно, хотя, Мэттью был уверен, выглядел он нелепо и жалко. Качая головой, он встал и стянул с себя футболку, подходя к единственному в своей квартире окну и нисколько не беспокоясь о том, что шторы не были задернуты. Мэттью хихикнул, глядя на свое отражение — казалось, что он плывет в лунном свете, бледная кожа делала его больше похожим на приведение, нежели на человека. Он вздохнул и начал что-то тихо напевать себе под нос, расстегивая ремень и ширинку своих джинс. В процессе вытряхивания собственного тела из «узкачей» Мэттью почувствовал некоторое сопротивление в левом кармане и нахмурился, запуская туда руку, чтобы найти мешавший ему предмет. В свете луны он вытащил из кармана карточку — визитку Доминика. Сняв ботинки и носки, Мэттью читал про себя имя Доминика Ховарда снова и снова, до тех пор, пока не оказался уверен, что шрифт, которым были напечатаны буквы, не отпечатался в его памяти. Наконец стянув с себя штаны, Мэттью откинул их куда подальше и рухнул на кровать, продолжая разглядывать визитку и читать имя ее обладателя. Он хотел позвонить Доминику, в этом он был уверен, но не был уверен в том, когда это сделать. Дело было не в элементарной надобности выждать пару дней, следуя правилам свиданий и вежливости, чтобы не показаться отчаявшимся. Но, по правде говоря, таким себя и видел Мэттью — отчаявшимся. Отчаявшимся найти не только карьеру, но и друга, кого-то, кто смог бы болтать с ним по телефону. Мэттью понимал, что было глупо надеяться на то, что их короткое знакомство с Домиником приведет к дружбе, не говоря уж о записи в студии. Но Доминик был прав, когда говорил, что у тебя ничего не выйдет, если ты не будешь настойчивым. Мэттью будет настойчивым — он был таким с Эваном и будет таким снова, надеясь получить дружбу Доминика, хотя он сам до конца не понимал, почему он так жаждет столь близких отношений с ним. Они говорили всего минут пять, максимум, но за это короткое время в нем словно что-то щелкнуло. Было невозможно понять, что именно произошло, но можно было говорить о том, что из фундамента столь тщательно выстроенной Мэттью метафорической стены, ограждавшей его от остальных людей, словно вытащили кирпичик, просто потому, что Доминик сказал «привет». Его вопросы проходили сквозь броню Мэттью через отверстия, о которых тот даже и не подозревал, попадая прямо в сердце, докапываясь до сути того, почему Мэттью боролся и почему он делал это один. По этой причине Мэттью начал задумываться о своем повседневном образе жизни, задаваясь вопросом о том, почему он, например, не стал сближаться с соседями? Язык не был проблемой — это отговорка заняла бы первое место в списке его и так слабых оправданий. Даже студенты, которых он обучал, могли стать людьми, с которыми он мог поговорить. Его уроки не обязаны были быть такими формальными, сосредоточенными лишь на том, чтобы дать студенту знания. Мэттью занимался с пятью людьми, с каждым по своей программе — в зависимости от их понимания английского, — и он был уверен, что они жили яркой, насыщенной жизнью, и что он бы выглядел куда более похожим на человека, если бы открылся им. Ему особо и не было, о чем рассказывать, так как весь восторг его жизни заключался в игре на гитаре, но Мэттью казалось, что студентам будет интересно, почему их репетитор начал заниматься музыкой. Его барьеры разрушались изнутри благодаря одному высокому и длинноногому блондину. Доминик дал ему свой номер из-за причин, связанных с работой, а не с удовольствием, но кто говорил, что Мэттью не мог надеяться на то и на другое. Поэтому он закрыл глаза, решив позвонить Доминику утром, как только проснется. Мэттью заснул, держа визитку у груди, и, в первый раз, за все время пребывания в Испании, он не ворочался всю ночь, пытаясь уснуть.