Серебро и сталь

— Миледи, мы их нашли, — доложил один из нолдийских солдат, и Кристина, оторвавшись от костра, быстро пошла за ним. Жара, царившая в Нолде последние пару седмиц, постепенно начала сходить на нет — дело близилось к ранней нолдийской осени, всегда дававшей о себе знать уже в середине ругпутиса. Вечер выдался ясным, ночь обещала быть холодной, с запада дул довольно промозглый, неприятный ветер, а тёмно-синее, испещрённое звёздами небо постепенно пряталось под тонкое одеяло облаков. Кристина накинула плащ на одно плечо — поверх серой льняной рубашки и стёганой чёрной жилетки. Она то и дело приглаживала ещё сыроватые после мытья волосы, которые Натали подровняла ей ножницами до уровня нижней челюсти, и поправляла тонкую косичку за левым ухом. С такой причёской Кристине было удобнее всего, да и восхищение во взглядах многих окружавших её мужчин, особенно лорда Штейнберга, было, как ни странно, приятно. — Вы, ваша милость, славно со своей ворожбой нам в поисках подсобили, — вырвал её из размышлений сопровождавший Кристину нолдийский солдат. Она рассеянно ему улыбнулась и кивнула: пара заговорённых рун и заклинание взгляда сквозь пространство действительно помогли ей напасть на след, но она не отрицала упорство и опыт тех людей, что рыскали по лесам целый день. На окраине лагеря её ждали двое дезертиров, только что пойманных дозорными и доставленных к леди Коллинз. Это были нолдийцы, простые солдаты с грубоватыми крестьянскими лицами, мозолистыми руками и виновато-затравленными взглядами. Их поставили на колени, связали им запястья толстыми верёвками, забрали кольчуги, шлемы и копья, оставив в стёганых поддоспешниках… Окружённые большим вооружённым отрядом, растерянные, испуганные, уже явно многократно пожалевшие о своей попытке сбежать, дезертиры не смели поднять глаза на стоящую над ними Кристину. Она скрестила руки на груди и наклонила голову вправо. — Кто ваш командующий? — стараясь сделать голос холодным и спокойным, спросила она. — Его превосходительство герцог Смит, ваша милость, — робко отозвался один из дезертиров, тот, что постарше, с усталым морщинистым лицом. — И что же, после всего, что вы пережили в Смите, после осад, штурмов, угрозы голода и смерти вы испугались… чего? — с недоумением спросила Кристина. — Долгих дневных переходов? Похлёбки без мяса на обед? Почему вы сбежали? Их поступок ввёл её в настоящий ступор: только недавно Кристина размышляла о строгой дисциплине и в то же время хороших условиях в армии лорда Штейнберга, об отличном снабжении, о справедливости при распределении довольствия… Помимо этого, у бьёльнских и присоединившихся к ним нолдийских солдат было добротное оружие и доспехи, частые тренировки, готовящие их к бою в открытом поле и штурмам… Чего же не хватило этим двоим? И тут Кристину осенило: а двоим ли? Это нолдийцы, поэтому решать их судьбу позвали её, но кто сказал, что бьёльнцы тоже не дезертировали? С ними тогда наверняка разбирался сам лорд Штейнберг или его вассалы, а леди Коллинз просто не беспокоили, ибо приговоры бьёльнским дезертирам её не касались. Она поправила плащ на плече и тревожно поёжилась. — Вы поймите нас, мледи, — заговорил младший из нолдийских дезертиров, вперив в неё огромные голубые глаза, полные мольбы и страха, — вы же сами вспомнили, сколько ужасов мы в Смите пережили, а тут нас опять воевать отправляют… Кому ж понравится? Конечно, у них не было выбора. Когда герцогу Смиту и Альберте ненавязчиво намекнули, что даже в большой, хорошо вооружённой, готовой ко всему армии лорда Штейнберга не будут лишними несколько десятков нолдийцев, пусть даже измотанных жизнью в осаде или в лесу, в отряде сопротивления, решение об их дальнейшей судьбе принимали дворяне, а не простые солдаты. В то же время и Кристина, и лорд Генрих, и все прочие командующие этой армией считали, что присутствие в бьёльнском войске нолдийских воинов просто необходимо: одной леди Коллинз, даже вместе с Оскаром и Альбертой, мало, чтобы дать понять остальным захваченным северянам, что они больше не одни, что Нолд готов единым кулаком ударить по шингстенским злодеям… Но что-то этот кулак, видимо, оказался не сильно крепким — двое несчастных дезертиров, стоявших на коленях перед Кристиной, тому подтверждение. — Я вас понимаю, — вдруг отозвалась она, чувствуя на себе их полные ожидания взгляды. Солдаты, схватившие беглецов, тоже смотрели на неё с нетерпением, ожидая приговора. — Я понимаю, что вы уже успели устать от войны, но… она только началась. — Кристина прикрыла глаза, а затем резко взглянула на дезертиров сверху вниз. — Впереди ещё немало битв и лишений, и если каждый раз от нашей армии будет откалываться по два — да даже по одному человеку, — что тогда от неё останется, когда она дойдёт до Эори? — Кристина хмыкнула и опустила руки. — Я понимаю, вы устали от войны, и я тоже от неё устала. Но я, в отличие от вас, не могу позволить себе сбежать. С изумлением она услышала в своём голосе горечь, словно и правда какой-то частью подсознания хотела убежать, исчезнуть в этих бескрайних лесах, которые сейчас проходила их армия, затеряться в них и провести остаток жизни среди деревьев, полей и озёр, всеми забытая и забывшая всех. И Кристине очень хотелось отпустить этих дезертиров, простить их — она и так зла на них не держала, ибо, как сама же и сказала, прекрасно понимала… Но она не имела права. Если она сейчас даст слабину, простит и отпустит, то об этом тут же узнает вся армия, и тогда побегов наверняка станет ещё больше, по крайней мере, среди нолдийцев — миледи же не накажет! И распадётся тот единый кулак, мощный и безжалостный, необходимый для того, чтобы с одного удара повергнуть Шингстен; разрушится, не успев сжаться… Кристина сделала глубокий вдох, вновь прикрыла глаза… Последующие слова дались ей непросто. Найдя в себе силы взглянуть в глаза окруживших дезертиров стражников, она громко и чётко проговорила: — Повесьте их. И тут же развернулась на каблуках и отправилась прочь, не желая видеть взгляды приговорённых. Больше всего Кристине тогда хотелось напиться и уснуть, но она взяла себя в руки и решила обсудить произошедшее с лордом Штейнбергом. Уже почти стемнело, большинство солдат разошлись по палаткам или улеглись прямо у костров на набитые соломой тюфяки или накрытые плотным сукном еловые лапы, и лишь откуда-то издалека доносилась старая походная песня: «Наточи свой меч острее, щит покрепче подбери — Завтра ехать в путь-дорогу рано утром, до зари, Завтра ехать к полю битвы по дороженьке кривой, А на вороной кобыле смерть поедет за тобой.» В мелодии этой песни не было протяжных напевов и высоких нот, она напоминала скорее речитатив под колкий, воинственный перебор струн, который то и дело сменялся резкими, порой неблагозвучными аккордами. Прежде Кристина такой манеры игры и пения ни у кого не встречала… Подойдя поближе, она увидела, что песню исполнял молодой бард, окружённый десятком солдат, увлечённо ему подпевавших. Эта песня ей никогда не нравилась, от её слов и неровного ритма, рваной мелодии было не по себе, но теперь она отчего-то заслушалась, засмотрелась, как длинные пальцы барда перебирают струны лютни… Совсем юное лицо барда было сосредоточенным и казалось скупым на эмоции; длинные тёмные кудри ниспадали до плеч, простая чёрная одежда была украшена металлическими заклёпками, а широкий кожаный пояс — серебряной цепочкой. Необычный образ, вполне соответствовавший той музыке, что он исполнял. Недалеко от собственного шатра Кристина неожиданно обнаружила Дикона и Рихарда Штейнберга, младшего брата лорда Генриха, который служил оруженосцем у Штольца. На нём было фиолетовое сюрко с золотым львом, что не очень вязалось с его внешностью: Рихард был очень похож на своего старшего брата, который носил в основном чёрный, серый и зелёные цвета — без яркой вышивки и помпезного кроя, что казалось мрачным, но, с другой стороны, свидетельствовало о сдержанном вкусе. Мальчишки о чём-то беседовали, то и дело посмеиваясь: Рихард был старше Дикона года на четыре, но всё равно, видимо, не смотрел на него свысока, не пренебрегал младшим и охотно поддерживал разговор. Кристина засмотрелась на них (они стояли достаточно далеко от неё, и того, о чём они говорят, она не слышала) и в очередной раз задумалась о том, что у неё самой семьи почти не осталось… А ведь как было бы славно, если бы у неё был младший брат! Но Кристина сама сделала всё, чтобы ни мачехи, ни младших братьев и сестёр у неё не появилось, и теперь порой жалела об этом. Рихард вдруг спохватился, легко похлопал Дикона по плечу и пошёл в глубь лагеря — к шатру Штольца. Он нервно пригладил тёмно-русые волосы (Кристина заметила, что лорд Генрих частенько делал так же), ускорил шаг, и лишь тогда она обнаружила в его руках небольшую бутыль из чёрного непрозрачного стекла. Это вызвало невесёлую усмешку: Штольц не был женат и то и дело таскал в свой шатёр лагерных шлюх, иногда даже по две за раз. Стоит ли удивляться, что он заставляет своего оруженосца бегать за вином в столь поздний час? Подойдя ближе, Кристина заметила, что Рихард вышел из ярко-фиолетового шатра с весьма растерянным видом, продолжая сжимать бутыль в руках, — видимо, Штольца внутри не оказалось. И тогда Рихард не придумал ничего лучше, кроме как направиться к шатру своего старшего брата, лорда Штейнберга. Кристина, собиравшаяся обсудить с ним произошедшее, пошла за юношей, да и к тому же ей стало любопытно, чем закончатся поиски Рихарда. С того дня, когда они наткнулись на разорённую деревню, прошло достаточно много времени, но Кристина всё ещё вздрагивала по ночам, вспоминая выклеванные глаза повешенных и чёрные кости сгоревших людей. Она не раз задумывалась, что вдоль тракта наверняка было немало таких деревень, поэтому во время привалов старалась больше не покидать лагерь — даже ради ещё одного купания в прохладных реках и озёрах. Однажды Кристина спросила у Берты, каково ей от увиденного, но та лишь пожала плечами. — Я жила в похожих условиях долгое время и почти привыкла, — усмехнулась она. С Натали Кристина об этом не говорила, не желая загружать её своими переживаниями, а обсудить произошедшее с лордом Штейнбергом пока не успела. К тому же она была уверена, что он, как и Альберта, не раз видел подобное на предыдущих войнах, на полях сражений, так что такие вещи для него наверняка едва ли не в порядке вещей. Но раз уж сейчас она решила поговорить с ним о казни дезертиров, то, может, о том, что видела в деревне, тоже упомянет… Задумавшись, Кристина отстала от Рихарда, а тот тем временем уже нашёл Штольца, о чём-то неторопливо беседующего с лордом Штейнбергом возле его чёрно-серого шатра. Юноша замер в паре шагов от них и смущённо молчал, всё так же сжимая в руках несчастную бутылку. Видимо, не решался прерывать беседу, а мужчины его как будто вообще не замечали. — Я вновь написал Карперу, — вдруг сказал лорд Генрих, — но ответа уже не жду. Кристина замерла и вздрогнула, услышав эти слова. Может, ей послышалось? Зачем лорду Штейнбергу писать Карперу, тем более сейчас, в разгар похода, когда все условия давно выдвинуты, а фигуры расставлены на доске? И главное, почему он не поставил её, Кристину, в известность, ни слова не сказал ей об этой переписке? Но, заметив неловко переминающегося с ноги на ногу Рихарда, она поспешила забыть об услышанном, поправила сползший с плеча синий плащ и прибавила шагу. — Ну что, нашёлся? — по-доброму усмехнулась Кристина, подходя ближе. Рихард взглянул на неё с благодарностью — видимо, про него и правда забыли, а он не знал, куда себя деть и как дать о себе знать. — Рихард… — растерянно протянул Штольц, взглянув на юношу с недоумением. — Можешь идти, сегодня ты мне больше не понадобишься. Он забрал бутылку, и Рихард, не сдерживая облегчения и счастливой улыбки, кивнул старшему брату и убежал прочь — Кристина была уверена, что разыскивать Дикона и продолжать разговор. — По-моему, он справляется вполне неплохо, — заметил лорд Генрих, с теплотой глядя вслед Рихарду. Штольц хмыкнул в ответ, задумчиво проведя пальцем по чёрному стеклу. — Уж извини, но иногда он только под ногами мешается. У него есть дурацкая привычка вставать ни свет ни заря и меня будить. По-моему, это всё от скуки, так что надо его занять чем-нибудь… — Чем, например? — поинтересовался лорд Генрих, скрестив руки на груди. — Неужели оруженосцу на войне заняться нечем? Мой Дикон с ног сбился… Кристина могла бы высказать своё мнение, но всё-таки промолчала. Ей, наверное, вообще стоило уйти, но она по-прежнему хотела обсудить казнь дезертиров с лордом Штейнбергом, а потому терпеливо ждала, когда Штольц вдоволь наболтается и уйдёт. Она не впервые стала свидетельницей их дружеского разговора и порой не понимала, как такие разные люди вообще смогли сблизиться. Самовлюблённый, наглый, циничный Штольц казался полной противоположностью разумного и сдержанного лорда Генриха. Да и внешне они отличались разительно, и цветом волос, и привычками одеваться… Даже в военном походе Штольц предпочитал яркие цвета — фиолетовый, лиловый, золотой, и сейчас на нём был надет стёганый дублет нежного сиреневого оттенка с объёмными рукавами, а сверху — насыщенно-сливовый плащ из дорогой шерсти, скреплённый на левом плече серебряной фибулой. Засмотревшись на них обоих, Кристина пропустила мимо ушей большую часть их разговора об обязанностях оруженосцев, а из размышлений её вывела совершенно возмутительная фраза Штольца: — Сколько ему, шестнадцать? В таком возрасте уже пора получить какой-то опыт с женщиной. Я могу заплатить, если что. Кристина вперила в него поражённый взгляд, а лорд Генрих сдержанно рассмеялся, не восприняв всерьёз это предложение. Штольц посмотрел на них с недоумением, словно не сказал что-то из ряда вон выходящее. — Да что такого? Я вот в его возрасте… — Бегал по всему замку за сестрой, которая случайно сожгла твою любимую книгу? — хмыкнул лорд Генрих. Кристине показалось, что Штольц покраснел — в вечерней темноте разглядеть было сложно, возможно, это лишь закат оставлял прощальные блики на его бледной коже. — У вас есть сестра, ваша светлость? — как бы невзначай поинтересовалась она. — Ага, — буркнул Штольц, даже не удостоив её взглядом. Сестра, значит… Интересно, такая же самовлюблённая, с таким же невыносимым характером? В воображении сразу возник образ белокурой голубоглазой красавицы, статной, горделивой, как и сам Хельмут, создающей обманчивое первое впечатление. Кристине было за что его недолюбливать, а вот за что недолюбливал её он, она не понимала. Впрочем, какая ей разница? Она уже явно дала ему понять, что его мнение для неё не ценнее комка грязи. После того, как Кристина позволила себе вставить слово, разговор мужчин сошёл на нет. Штольц показательно зевнул и как бы невзначай поправил свою серебряную фибулу. — Пожалуй, мне пора отойти ко сну, — не без лёгкой иронии в голосе заявил он и чуть приподнял принесённую Рихардом бутыль. — Доброй ночи, милорд. Кристине же вместо прощания он послал очередной презрительный взгляд и удалился прочь. Ей захотелось показать ему вслед средний палец, но она сдержалась — нечего ребячиться, да и перед лордом Генрихом неудобно, ведь он был едва ли не единственным мужчиной среди командующих армией, кто относился к ней всерьёз. Ей хотелось верить, что после сегодняшнего случая с дезертирами хотя бы её подчинённые увидят в ней не вздорную девчонку, ни с того ни с сего пожелавшую пойти на войну, а правительницу, способную выносить справедливые приговоры и, если требуется, быть жёсткой и твёрдой в своих решениях. — Я заметила, его светлость часто навещает вас вечерами, — вдруг вырвалось у Кристины. — Мы давние друзья, — едва заметно улыбнулся лорд Генрих. — Для Хельмута у меня всегда найдётся свободная минутка. Кристина отчего-то почувствовала укол зависти и вновь почти против своей воли сказала: — Надеюсь, когда-нибудь я стану для вас таким же хорошим другом. Улыбка лорда Генриха стала шире, и Кристина чуть смутилась от его умилённого взгляда. — Я хотела сказать, что тех моих дезертиров нашли, — спохватилась она, почти забыв, зачем вообще пришла. — Я внимательно выслушала их, и их оправдания показались мне в чём-то убедительными… Но я всё равно приговорила их к смерти, — вздохнула она, — и теперь думаю, правильно ли поступила. По закону я была обязана сделать это, а по совести? — Ты хочешь моего совета? — уточнил лорд Генрих. — Или отчитываешься передо мной? Отчитываться не нужно, это были твои воины, люди твоего вассала, и их судьбу решать тебе и только тебе. Да и что я мог бы тебе посоветовать? Ты поступила верно, так, как требуют законы военного времени. По сути, эти люди предали тебя, — в его голосе зазвенела сталь, — так что незачем их жалеть. Кристина внимательно выслушала его, не поднимая взгляда. Разумом она понимала, что лорд Генрих прав: дезертиры нарушили клятву, данную ей и герцогу Смиту. Но душа… душа не могла избавиться от этого неуместного сострадания. Кристина не чувствовала себя преданной, но спорить с лордом Генрихом не хотела. Ему виднее, им движет холодный опытный разум, а ей ещё предстоит укротить ненужные порывы своего сердца. — Ты хорошо спишь? — вдруг спросил лорд Штейнберг, легко коснувшись плеча Кристины, чтобы привлечь её внимание — она так глубоко задумалась, что, видимо, показалась ему сонной. — Прости за замечание, но у тебя тёмные круги под глазами и усталый вид. — Если честно, я плохо сплю, — призналась она, невольно сделав шаг вперёд, ближе к нему. — Мне постоянно снятся кошмары. — Твоя служанка помогает лекарям, неужели она не сделает тебе успокаивающий отвар? — Она делает, но они действуют недолго, — отозвалась Кристина со вздохом. Видит Бог, она ценила труды Натали, но ведь травы не всесильны… — Первую половину ночи я сплю крепко, но страшные сны приходят под утро. — Ты же владеешь магией, — с улыбкой напомнил лорд Генрих. — Попробуй с её помощью усилить отвар, чтобы он действовал лучше и дольше. Кристина опустила голову ещё ниже — она понятия не имела, как это делать, но стыдилась в этом признаться и лишь отшутилась: — Вы так хорошо разбираетесь в магии, милорд? — Почитывал труды зельеваров от нечего делать, — пожал плечами он. — Ты попробуй, не сомневайся в себе. У тебя ведь получилось выследить дезертиров с помощью магии, наверняка с отваром получится тоже. — Боюсь, после того, что я увидела в разорённой деревне, магия мне уже не поможет, — покачала головой Кристина. — С тех пор и кошмары стали сниться чаще, и чувство вины гложет… — Поймав его вопросительный взгляд, она добавила тихо: — Потому что те несчастные крестьяне погибли из-за меня. — Но как бы ты предотвратила их смерть? — Лорд Генрих слегка погладил Кристину по плечу, и она наконец нашла в себе силы взглянуть ему в глаза: несмотря на спокойный, твёрдый голос, в его взгляде светились тепло и сочувствие. — Кристина, не вини себя в том, что и так не смогла бы исправить. Виноват Карпер и его головорезы — и больше никто. И тогда она вдруг вспомнила о тех случайно услышанных словах лорда Генриха, о будто бы невзначай брошенной фразе про его письмо Карперу… Сомнение вновь начало точить душу, но та искренняя теплота, те забота и сопереживание, которыми лорд Генрих окружал её, быстро погасили все неприятные подозрения. Не зная, что ответить, Кристина вздохнула. В конце концов, если она не будет верить ему, то ей больше некому верить. *** «…поэтому ты просто вор и подлец, и я сделаю всё, чтобы как можно скорее лично, своими же руками тебя прикончить. Усерднее молись своим проклятым богам, потому что осталось тебе недолго.» Джонат хмыкнул, смял тонкую полоску пергамента и бросил её в огонь, что пылал в жарко растопленном камине. Он не ожидал, что в Нолде будет так холодно даже летом. По сравнению с его родным Шингстеном, где большую часть года царили сильное тепло и духота, здесь стоял невыносимый холод. Джонат никогда не думал, что будет скучать по дому — он всегда чувствовал себя чужим в Краухойзе, где всем заправляла отстранённая, не слишком любящая мать. А теперь, вспоминая тёплое солнце, одинаково хорошо греющее и летом, и зимой, яркую летнюю зелень, мягкую полевую траву, душистые лесные ягоды, Джонат испытывал тоску и нежелание оставаться в Нолде — сером, промозглом и как будто совсем бездушном. Но выбора не было: он захватил эту землю, он сам сделал себя её лордом и теперь должен стойко переносить все трудности своего нового положения. К тому же приближалась осень, обещающая ещё больше стужи, к которой нужно было привыкать. От холода не помогали ни тёплая шерстяная одежда, ни растопленный очаг, ни горячие травяные отвары. Подчинённые поглядывали на Джоната с недоумением и старались как можно реже заглядывать в его кабинет — им, в отличие от него, было здесь жарко, и этот пронизывающий холод мучил его одного. А лекари лишь разводили руками, в один голос повторяя, что дело не в возможной лихорадке или ещё какой-то странной болезни: милорд, уверяли они, полностью здоров. Кто-то из них предположил как бы невзначай, что дело, в возможно, в чрезмерной тоске Джоната по погибшей жене… Отчасти он был согласен с этим предположением, но не понимал, почему чувствует именно холод. Гнетущую, тяжёлую тишину, окутавшую кабинет, вдруг нарушил стук в дверь. Джонат нехотя разрешил войти — он не желал никого видеть, но нужно было выслушивать отчёты и донесения от вассалов, что удерживали различные области и замки Нолда, усмиряли непокорных северян, захватывали и теряли новые территории и крепости. Пришёл Виктор Тодден, уже успевший как следует надоесть Джонату. Помимо всего прочего, его раздражало, что в самое пекло боя вдоль северных границ Нолда отправилась его жена, баронесса Элла, а сам он, рыцарь и мужчина, остался в Эори и хвостом ходил за Джонатом, распоряжался письмами и строил из себя великого стратега. По-хорошему, ему следовало остаться дома, в Тоддене, но там бы Виктор попросту сгнил в безвестности: наследства ему не видать, четверо старших братьев тому в подтверждение. Иначе, как на войне, Виктор бы себя не проявил, и тут сыграла роль и дружеская связь, существовавшая некоторое время между ним и Джонатом, и чаяния получить замок и земли в награду. Впрочем, чем именно одарить столь ревностного союзника, лорд Карпер пока не придумал: Вэйд, как докладывали, был сожжён самой герцогиней (когда Джонат узнал об этом, то сгоряча решил казнить герцога Новака, что был отправлен захватывать юг Нолда. Как можно было так бездарно проворонить и пожар, и герцогиню, которая сразу же сбежала и успела попить немало крови у осаждавших Смит…), Бейкер вместе со всем Серебряным заливом получил бастард графа Лассена, а Смит на днях отбил Штейнберг. Вспомнив об этом, Джонат вздрогнул: говорили, с ним была дочь лорда Коллинза. Вздрогнул — и усмехнулся. Надо же, бьёльнский старикашка много лет слыл заядлым холостяком и наконец нашёл себе подстилку. Да и девчонка только на словах была хороша, гонору в ней больше, чем настоящей храбрости. Вряд ли она бы сунулась на войну. — Милорд, — подобострастно поклонился Виктор Тодден, теперь не решавшийся даже наедине называть Джоната на «ты», — пришли вести из Даррендорфа. Лорд Карпер ухмыльнулся — несмотря на то, что барон Даррендорф ещё не присягнул ему на верность, он считал его запуганным и почти покорённым. Поэтому сначала настроился на хорошие новости, но, заметив, как нервно закусывает губу и переминается с ноги на ногу Виктор, понял, что настроился зря. Тодден протянул Джонату свиток пергамента. — Бьёльнцы подходят к Даррендорфу, милорд, — сообщил он. — Похоже, будет штурм. — Неужели Эйкин не сможет его отбить? — Численное превосходство не на его стороне. — И чего он хочет? Чтобы я бросил все свои силы ему на подмогу? — поднял бровь Джонат. Не снимая с рук кожаных перчаток, он развернул пергамент; судя по хорошему почерку и малому количеству ошибок, вместо бастарда Хейли писал кто-то другой: сам он, помнится, был не слишком грамотным человеком. Но суть была ясна: он просил подмоги, не будучи готовым отбивать бьёльнский штурм теми силами, что находились в его распоряжении. Оторвав взгляд от письма, Джонат заметил, как Виктор слегка дёргает воротник своей белой рубашки, видневшейся из-под распахнутого бронзового камзола, — видимо, ему стало жарко в сильно натопленном кабинете. А вот Джонату по-прежнему было холодно даже в отороченном мехом зелёном плаще и чёрном дублете, в перчатках и сапогах. — Передай бастарду, что я сделаю его бароном, если он удержит Даррендорф, — велел он Виктору. Тот округлил глаза, и на его вытянутое лицо легла плохо скрываемая тень зависти. Но Эйкин и так уже заслужил, чтобы его избавили от клейма бастарда: он легко и быстро, почти без потерь взял замок, и ему не помешали ни густой лес, ни крутой каменистый холм. Хейли установил в Даррендорфе свою власть, показав барону Волберту его место и запугав его вассалов. Наверное, ему самому было бы очень обидно это всё потерять. — Напиши ему от моего имени, — велел Джонат, — пусть убьёт барона Волберта и его щенка, а девчонку возьмёт в жёны. Так он укрепит свои права, и Штейнбергу не будет смысла штурмовать Даррендорф. В глазах Виктора на короткий миг вспыхнул ужас. — Убить… мальчика? — дрогнувшим голосом переспросил он. Джонат медленно кивнул, не понимая, что так напугало Тоддена. — Немедленно исполняй. — Милорд, есть ещё кое-что, — сглотнул Виктор, чуть попятившись к двери, словно убить приказали не какого-то мальчишку из далёкого замка, а его самого или его собственного сына. — Мы потеряли Бейкер и весь Серебряный залив. Лассен убит в морском сражении с бьёльнцами, не знаю, с кем именно, у них на гербе зелёная спираль. — Остхены, — плюнул Джонат, которого с детства натаскивали в геральдике. — С этим тоже надо разобраться, так что, помимо Хейли, напиши её милости в Краухойз. Мать по первому зову должна прислать корабли, чтобы отбить залив. Когда на севере Нолда только-только покорённые вассалы Коллинзов, узнав об освобождении Смита, принялись бунтовать, леди Элис быстро отправила подкрепление через Фарелл, чтобы подавить мятеж. Должна помочь и теперь, в конце концов, это в её интересах. Когда за Тодденом закрылась дверь, Джонат облегчённо выдохнул. Порой ему хотелось вернуть старые традиции и казнить гонцов, что приносили дурные вести, но тогда у него вообще не останется союзников и подчинённых. Холод тем временем вновь сковал его тело, он словно поселился внутри, в самом сердце, и оттуда распространялся по венам вместо крови. Хотелось вырвать себе сердце — и вместе с ним избавиться от непроходящей боли. Единственным утешением для Джоната были письма матери. Лишённые ласковых слов и семейной теплоты, они всё равно радовали его — леди Элис сообщала хорошие вести. Она писала, что отец, лорд Киллеан, так и не узнал о войне, ибо его состояние было хуже, чем когда-либо, а леди Элис продолжала давать ему «лекарства» — зелья, сваренные Анабеллой ещё до войны. Благодаря подобным зельям отца несколько лет назад разбил паралич, а теперь мать и вовсе медленно, постепенно и упорно доводила его до такого состояния, когда непонятно, жив человек или мёртв… Отца Джонат не жалел: если бы не его болезнь, леди Элис не получила бы столько власти и не смогла бы начать эту войну с Нолдом. Правда, поначалу она хотела добиться союза с северянами мирным путём, даже предлагала лорду Коллинзу выдать его дочь за Джоната… Но всё изменил день летнего солнцестояния, когда в его жизни появилась Анабелла. Брак с ней избавил Джоната от необходимости жениться на Кристине — да, тогда бы не было войны, а их потенциальный наследник получил во владение сразу две земли… Но Джонату было противно даже думать о этом. Не очень приятно ему было осознавать и то, что он оказался лишь орудием, покорной пешкой в руках всемогущей матери. Но старательно делал всё, что она требовала, и на эту войну пошёл с готовностью и желанием проявить себя, да и поддержка Анабеллы и её семьи придавала уверенности. Не все вассалы Карперов поддержали план леди Элис, но и тех, кто примкнул к ним, хватило для быстрого, стремительного удара по главным замкам Нолда и взятия Эори в клещи. Джонату и Анабелле даже пришлось съездить в Фарелл, заручиться поддержкой большого отряда наёмников и выторговать у короля плацдарм для атаки на Нолд с севера. Цели у союзников Карперов были разные: кто-то, как Виктор, хотел лишь обогатиться; для кого-то вроде баронессы Эллы или бастарда графа Лассена война была делом жизни, в мирное время они скучали и не могли найти занятие по душе… Самого Джоната в Нолд привели не только желание хоть как-то изменить свою жизнь и угодить матери, но и, как ни странно, легенды. Точнее, одна легенда, сказание о мече, которым владел лорд Коллинз. Говорили, что хозяин этого оружия не будет знать поражения в битвах, если дело его правое. Когда Джонат ворвался в захваченный Эори, то сразу велел своим людям найти этот меч. У погибшего лорда Коллинза в похолодевших руках был совсем другой клинок — одноручный и простой, а волшебный меч, согласно рассказам, был полуторным и искусно украшенным. В итоге ни Джонат, ни его люди меча не нашли — видимо, он остался у девчонки. Лорд Карпер брезгливо скривился, в очередной раз вспомнив Кристину. Эта проклятая сука отняла у него смысл жизни, и Джонат мечтал придушить её собственными руками, смотря в её стекленеющие глаза и наблюдая за тем, как из них медленно, капля за каплей, уходит жизнь. Понятно, что и после этого ему не будет покоя, что не уйдёт эта щемящая тоска, этот пронзительный холод… Но хотя бы Анабелла будет отомщена. А пока он делал всё, чтобы бывшие вассалы Кристины сочли её же виновницей войны — и чтобы она сама тоже винила себя. Он добавил приписку в письме об ответственности за свои поступки, он во всеуслышание объявил о дуэли, на которой погибла Анабелла: Ореллы, например, сдались, как только узнали о поединке. Судя по письмам от Эйкина, барон Даррендорф тоже колебался, считая, что именно Кристина навлекла на Нолд войну. Всё это Джонат придумал и проделал сам, без помощи и поддержки матери, поэтому очень гордился собой, зная, что леди Элис не станет ни за что гордиться даже самыми выдающимися его поступками. Правда, дуэль была чистой случайностью, как и то, что Кристина застала Джоната и Анабеллу в таверне. Они собирались предъявить лорду Коллинзу условия капитуляции, но после вызова на дуэль Анабелла резко поменяла план. Она посчитала, что от Кристины избавиться совершенно необходимо, и нет лучше повода, чем дуэль, которую она сама же и спровоцировала. Это была бы бесславная, бестолковая смерть… Кто же знал, что Кристина победит! И что эта её победа тоже сыграет Джонату на руку. Он забрался в жёсткое дубовое кресло с ногами в жалкой попытке согреться и извлёк из-под одежды кулон. Внутри кулона был маленький портрет Анабеллы и короткий локон её рыжих волос. Художник явно постарался, вырисовывая тонкие черты девушки, и сумел отлично передать её красоту. И Джонату до сих пор не верилось, что вся эта красота сейчас гниёт в фамильном склепе Мэлтонов… Ей он собирался подарить то, что силой отнял у Коллинзов, и бросить к её ногам весь Нолд. А теперь ему оставалось лишь любоваться её сдержанной, загадочной улыбкой на портрете. Джонат отдал бы всё, чтобы увидеть эту улыбку ещё хотя бы раз. Слёзы не согрели его.