Серебро и сталь

Натали ждала Кристину в светлом шатре — коротала время за шитьём, штопая одну из рубашек своей госпожи. Когда та вошла в шатёр, едва стоя на ногах от усталости и головокружения, Натали тут же бросилась к ней — придержала за предплечье, осторожно довела до лежанки… — Как вы, миледи? — встревоженно спросила она, усаживаясь рядом. — Простите, выглядите неважно. — Голова болит, — выдохнула Кристина, прикрыв глаза. — Эти военные советы сводят меня с ума… — Я слышала, Ос… капитан Эдит приехал? — спросила Натали с улыбкой. Как же было приятно вернуться к ней после всей этой шума и суеты военного совета, бесконечной обоюдоострой злости переговоров, пренебрежения, угроз, страха и бессилия… Кристина присела поближе к своей служанке и подруге, приобняла её за талию и положила голову ей на плечо — так даже, кажется, боль стала терпимее. Да и Натали — хрупкая, нежная, с мягкими светлыми волосами и голубыми глазами — напоминала ангела, несущего исцеление и утешение от самого Господа… — Да, завтра битва, он не мог её пропустить, — сказала она. — А вы тоже не пропустите? — встревоженно произнесла Натали. — Не имею права, — пожала плечами Кристина. Она подняла голову и быстро оглядела шатёр — скромную лежанку Натали напротив своей, сундуки для одежды и оружия, стол с разнообразной утварью, в том числе и пустой стеклянной бутылкой. — Слушай, а вина у нас не осталось? — У вас же голова болит, какое вам вино? — усмехнулась служанка. — Я вам сейчас травы заварю, боль как рукой снимет, вот увидите… Она бросилась к столу, выбрала пару склянок с сушёными травами, взяла какой-то маленький мешочек, нашла ступку с пестиком… Вдруг замерла у стола, лишь глаза её беспокойно оглядывали его поверхность в поисках чего-то недостающего. — Вода у нас закончилась, а её ещё на костре вскипятить надо… Я сейчас сбегаю к обозам и принесу, я быстро, миледи! С этими словами Натали подняла со своей лежанки плащ, на ходу накинула его поверх скромного синего шерстяного платья, на голову же надела чёрный худ, прихватила пустой мех и покинула шатёр — Кристина даже кивнуть не успела, хотя собиралась предупредить служанку, что снаружи сильно похолодало, может, ей стоило взять плащ потеплее и обуться не в ботинки, а сапоги с меховой подкладкой… Впрочем, Натали — взрослая умная девушка. Сама разберётся. *** Набрав воды, Натали поудобнее перехватила мех и направилась обратно к шатру леди Кристины, чёрно-белая верхушка которого хорошо просматривалась издалека. Военный лагерь был довольно обширным, и, петляя между палаток, шатров и кострищ, легко было заплутать… Особенно сейчас, в темноте. Впрочем, в военном лагере Натали чувствовала себя в безопасности: воины прекрасно знали, что леди Кристина способна защитить честь своей служанки с оружием в руках… К тому же ей казалось, что приставать к ней не стали бы: многим солдатам она промывала и бинтовала раны после битв, обрабатывала ожоги, давала обезболивающие снадобья и мази. Поначалу помогать военным лекарям было непросто — страшно, трудно, порой противно… Но со временем Натали привыкла к виду жутких открытых ран, ожогов, торчащих сломанных костей; привыкла к крикам, гримасам боли и безжизненному воску мёртвых лиц, белизне навек ослепших глаз. Многих солдат она уже знала в лицо и по именам, поэтому и не боялась. Солнце уже почти полностью закатилось за горизонт, уступая место бледной луне; вечерний воздух был куда теплее, чем утром, а вдалеке, в окружающих Эори лесах громогласно каркали вороны. Натали знала: скоро пойдёт снег. Всем этим приметам ещё в детстве научила её бабушка, как и прочим житейским мудростям и навыкам, которые не раз выручали Натали, особенно сейчас, на войне. Бабушка вообще была единственным хорошим воспоминанием из прошлого. Отца Натали не знала, а мать умерла, когда ей было четыре года. До четырнадцати лет её воспитывала бабушка. Жили они не то чтобы богато, но сильной нужды не знали; лишь незадолго до смерти бабушки, когда та уже не могла работать из-за болезни, приходилось им и подсчитывать последние гроши, и недоедать, и брать долги… А когда бабушка умерла, Натали пришлось поселиться в убогом закутке доходного дома. Тяжёлая работа на кухне Эори, где она целыми днями мыла посуду и полы, таскала вёдра и мешки с овощами и не имела права даже присесть, оказалась настоящей удачей — у Натали появились деньги, хотя она чувствовала себя самой одинокой в мире, потерянной и никому не нужной… Но зато на кухне леди Кристина её и заметила. Взяла в служанки, научила чтению и письму, верховой езде и каким-никаким манерам. Да и относилась хорошо, никогда не повышала голос и уж тем более не била… Вскоре они подружились — нежно, будто сёстры; они всегда заботились друг о друге, поддерживали друг друга, и война никак не помешала этой дружбе, напротив, даже в чём-то укрепила её. Правда, теперь Натали с тревогой наблюдала за тем, как леди Кристина менялась под грузом переживаний, ответственности, горя и страха. Она и прежде была немного безрассудной, скорой на опрометчивые, необдуманные поступки, но теперь… Её желание участвовать в битве приводило Натали в ужас. Но переубеждать Кристину она не собиралась, ибо знала, что это бесполезно. Задумавшись, Натали замедлила шаг, почти остановилась… Но вовремя пришла в себя: миледи ведь ждёт! У неё болит голова, нужно поскорее принести эту чёртову воду и сделать успокаивающее снадобье. — Натали! — окликнул её знакомый мужской голос, который она узнала бы из тысячи. Она обернулась и улыбнулась. Присела в неглубоком реверансе, наклонив голову, чувствуя, как каменеют пальцы, сжимающие мех с водой. — Добрый вечер, капитан Эдит. Он подошёл ближе, на ходу поправляя застёжку своего чёрного плаща. Лицо Оскара, всегда довольно бесстрастное, расцвело в улыбке. — Не боишься гулять одна в потёмках? — Я воды для миледи набрала, — отозвалась Натали, нервно сглотнув. — Нужно ей питьё от головной боли сделать. — Давай провожу тебя, — предложил Оскар и, взглянув на мех, протянул руку. — Помочь? Натали слабо кивнула и передала ему мех. До шатра леди Кристины оставалось недолго, но идти в кромешной тишине не хотелось. Натали в целом нравилось общаться с Оскаром, знали они друг друга четыре года и до войны лишь изредка перебрасывались дежурными фразами. Но день, когда лорд Джеймс отправил свою дочь в монастырь, изменил всё: случившееся несчастье заставило их сблизиться, а потом Натали начала понимать, что влюбилась… Это было непозволительно, ведь он — капитан гарнизона, дворянин и рыцарь, сын барона, а она — всего лишь служанка. Но сейчас, в тишине последней осенней ночи, перед битвой, которая решит судьбы тысяч, это всё показалось Натали таким мелким и неважным… К тому же Оскар всегда был добр и дружелюбен, спрашивал её о прошлом, сам рассказывал о своём доме и семье. И Натали готова была поклясться, что она никогда не забудет, как Оскар отдал ей свой плащ, когда она по пути в Айсбург совсем замёрзла и продрогла. Поэтому она впервые решилась заговорить с ним первой: — А что с вашими волосами? — А, это… — Оскар усмехнулся и коснулся затылка пальцами, затянутыми в кожаную чёрную перчатку. — Обгорели во время штурма, пришлось немного отрезать. — Слава богу, что только волосы, — невесело усмехнулась Натали. — А завтра… Стало быть, снова в бой пойдёте? Оскар кивнул, так и не взглянув на неё. — И не боитесь? — Не могу сказать, — хмыкнул он. — Пожалуй, мне есть чего бояться: милорд оказал мне честь, поставив меня во главе авангарда, а это несёт определённые риски… Но я не знаю, боюсь ли. Впрочем, выбора у меня нет, я должен сражаться. — Слово «должен» Оскар произнёс с необычайной твёрдостью, а вот на слове «сражаться» голос дрогнул. — В конце концов, я дал лорду Джеймсу слово защищать его дочь, и клятву я сдержу. Натали внимательно слушала его, лишь изредка поглядывая на дорогу; добавить ей было нечего, поэтому слушала молча, иногда кивая. К тому же ей было приятно доверие Оскара — он раскрыл перед ней свою душу, обнажил чувства, хотя и казался довольно холодным человеком на первый взгляд. — А вот своему брату я так и не смог пообещать, что вернусь, — вздохнул Оскар. Натали насторожилась — о своих братьях он всегда рассказывал лишь в общих чертах. — К тому же… Не помню, говорил ли я, но мой младший, Винсент, владеет магией и даром предвидения. И он обмолвился, что видел меня… Оскар вдруг оборвал свою речь и покачал головой, словно жалея, что вообще заговорил об этом. Натали, конечно, стало любопытно, что такого видел Винсент, но она не стала донимать его расспросами: видимо, говорить об этом Оскару не нравилось. Вдруг Натали поймала его взгляд и вздрогнула — увидела в синих глазах страх и даже обречённость… — Не бойтесь, — робко попыталась утешить его она. — Это ведь магия, как говорит миледи, слабая материя. — Хотела улыбнуться, но тревогу выдал дрогнувший голос. — Она уже не так сильна, как прежде. Может, ваш брат ошибся, или магия его обманула… — А ты? Ты боишься? — вдруг спросил Оскар — страх в его взгляде начал постепенно таять, уступая место прежней бесстрастности. — Чего мне бояться? — не поняла она. Нет, конечно, она тревожилась за жизни своих близких, опасалась, что Эори отвоевать не удастся и война продлится ещё долго… — Я уже привыкла, что кругом опасность. И всё равно завтра будет хуже. Завтра может случиться всякое, и леди Кристина… и Оскар… Все они могут погибнуть. А при определённых условиях и сама Натали тоже. От этих мыслей руки начали трястись и колени чуть задрожали. Слава Богу, они наконец пришли к шатру леди Кристины: костёр возле него почти погас, и Натали пришлось достать огниво. Она влила воду в небольшой котелок, вскоре огонь разгорелся, заплясал на сухих ветках, заставил воду кипеть… Оскар всё ещё стоял неподалёку, наблюдая за её нехитрыми действиями. — Ты смелая девушка, — вдруг сказал он, подойдя ближе к костру. Снял перчатку, протянул руку, легко проведя кончиками пальцев по её волосам, заправил за ухо выбившуюся из простого пучка прядь… Натали замерла, ошарашенная этими прикосновениями, которых раньше Оскар себе не позволял. А ведь она хотела, чтобы позволил… Не самой же ей, девушке и простолюдинке, делать первый шаг. — Так что ничего не бойся, — продолжил Оскар, не отнимая руки. — И вы тоже, — пролепетала изумлённая Натали, внимательно глядя ему в глаза. — Просто будьте осторожны и берегите себя, хорошо? — Хорошо, — кивнул Оскар и наклонился к её лицу. *** Кристина лежала, закрыв глаза, но не спала — просто так легче было переживать головную боль. Натали вернулась не столь быстро, как бы ей хотелось: в руках она держала завёрнутый в тряпицу котелок, от которого исходил лёгкий пар. Служанка вылила воду в небольшую жестяную кружку, насыпала туда засушенные травы, перемешала и накрыла крышкой, обернув той же тряпицей, чтобы сохранить тепло. Кристина заметила, что при каждом шаге Натали будто бы танцевала, глаза её светились, губы растянулись в счастливой улыбке… — Ты чего такая довольная? — поинтересовалась Кристина, усаживаясь на край лежанки. Натали лишь пожала плечами, буравя взглядом кружку с заваривающемся снадобьем, но словно при этом не видя ни её, ни Кристину, ни стоявший возле кружки подсвечник, ни вообще весь шатёр… Что ж, не стоит к ней приставать. Поэтому Кристина спокойно дождалась, когда питьё заварится, и довольно быстро, к радости Натали, осушила кружку несмотря на то, что напиток был очень горячим. Но это тоже было кстати: приближалась холодная ночь, а отвар неплохо согревал вкупе с тёплым плащом. Впрочем, Кристина уже привыкла спать в верхней одежде, порой они с Натали укладывались вместе, чтобы греть друг друга промозглыми осенними ночами. Впрочем, лекарство подействовало не сразу: боль сосредоточилась в переносице, будто бы дробя кости, и Кристина зажмурилась. Настало время ужина, но из-за боли у неё не было никакого аппетита. Пожалуй, стоит выйти, вдохнуть свежего воздуха, иначе она тут совсем загнётся и завтра не сможет отправиться в бой. — Миледи, — вдруг позвала её Натали, до этого тихо устраивающая своё спальное место, — может, всё-таки не пойдёте в битву завтра? А вдруг с вами что-то случится? Кристина усмехнулась — в последние месяцы вся её жизнь вертелась вокруг этого вопроса. Она сунула перчатки за пояс, прикрепила к нему небольшую кожаную сумочку, следом подошла к Натали и обняла её сзади, чуть сжав хрупкие плечи. — Если я умру, от меня всё равно что-то останется, — сказала она, вспомнив свои же слова Карперу о том, что от него в конце концов не останется ничего. — Целый замок, освобождённая земля, память о том, что я сделала всё для того, чтобы её спасти… — А мне? — всхлипнула Натали, касаясь её рук холодными пальцами. — Мне-то что останется? — А ты сможешь взять мои платья, — усмехнулась Кристина и осторожно поцеловала её в щёку. *** Когда леди Кристина ушла, Натали поняла, что это знак: нужно решаться, иначе она будет жалеть об этом всю оставшуюся жизнь… Она думала об этом, вернувшись в шатёр, пока заваривалось лекарство, и безумно волновалась от одной мысли об этом… Сердце бешено стучало, пульсировало в висках, ноги едва держали, но Натали взяла себя в руки. Бояться нечего — не в первый раз же… Она осторожно приподняла входное полотнище жёлто-серого шатра. Слава Богу, Оскар был там один — он что-то писал, положив пергамент на небольшую тумбочку возле своей лежанки. Но, увидев Натали, отбросил перо; сначала в его взгляде блеснуло недоумение, затем — понимание… Он резко поднялся и бросился к ней. Его губы коснулись её губ, ладони легли на талию… Натали сняла с головы ставший ненужным худ, а Оскар распутал завязки её плаща — тяжёлая ткань рухнула на пол. Следом он чуть приподнял её и уложил на свою лежанку, неожиданно мягкую и тёплую, почти как самая лучшая перина на дворянской кровати… Натали запрокинула голову, тая от прикосновений и поцелуев Оскара, сходя с ума от столь непривычного желания… Она гладила его спину сквозь плотную ткань рубашки; она целовала его самозабвенно, глубоко, покрывая поцелуями всё лицо, щекоча пальцами чувствительную кожу шеи, заставляя его дышать неровно, сбивчиво… Сама стонов не сдерживала, словно забыла, что стенки шатра тонки… Впрочем, похоже, она и правда забыла. Мысли спутались, как клубок старых ниток, желание приятно согревало всё тело и особенно низ живота, выжигая из души все ненужные и неуместные в тот час чувства, все страхи и переживания… Весь мир сосредоточился лишь на нём, на его тёмно-синих глазах, нежных губах и сильных руках, что обнимали её, гладили и ласкали. Ей хотелось поскорее ощутить его в себе, и в то же время эти минуты подготовки — поцелуев, неторопливых прикосновений, уточнений, всё ли в порядке, — были по-особенному прекрасными. Именно в них раскрывалась любовь, а не просто плотское желание обладать. Именно в них была истинная нежность. …Делить вдвоём довольно узкую лежанку было не вполне удобно, и это заставляло их то и дело посмеиваться. Натали запыхалась и устала; её распущенные волосы то и дело лезли ей в лицо, и тогда Оскар осторожно убирал непослушные светлые пряди, заодно поглаживая щёку или целуя виски и лоб. — Когда всё это закончится, нужно будет отвезти тебя в Эдит, — чуть слышно прошептал он и тут же легко коснулся губами её уха. — Меня?.. — отозвалась Натали, не очень понимая, что ей там делать. — Но ведь я… — Меня совершенно не волнует то, что ты служанка. — В голосе Оскара зазвенела сталь, так резко отличающаяся от той волнующей нежности, что сквозила в каждом его слове совсем недавно. — Это совсем неважно. Важнее, что ты… — Он чуть запнулся, подбирая слова, а его пальцы вырисовывали невидимые узоры на плече Натали. — Ты красивая, добрая и храбрая девушка. — Он коснулся её щеки, заглядывая ей в глаза, отчего она зарделась. — И я тебя люблю. *** Ночь накрыла землю рано, как обычно бывало зимой. Солнце уже давно догорело на горизонте, но небо было довольно светлым — на нём словно из ниоткуда возникла почти прозрачная луна, слабо светившая сквозь тонкую пелену облаков. Хельмут вернулся в свой шатёр в ужасном расположении духа. Щека горела после звонкой пощёчины, душу раздирала злость — на Кристину, посмевшую ударить его при всех, но ещё больше — на Генриха, который носился с ней как с хрустальной и спускал с рук её наглость… Видит Бог, это не то, о чём Хельмуту хотелось бы думать перед битвой. Дурное настроение вызывало угнетающие мысли о смерти, от которых становилось попросту дурно, хотя Хельмуту и казалось, что со всеми «прелестями» войны — риском погибнуть или остаться покалеченным, необходимостью убивать, лицезреть смерть во всей её красе — он смирился ещё в прошлый раз. Неважно, рыцарь ты или простой латник: для смерти все равны, она машет своей косой без разбора и забирает всех, кто откажется на её пути. Причём Хельмут не знал, на что отвлечься: воспоминания о доме, о Хельге навевали лишь тоску и раздражение; с одной стороны, он, конечно, скучал по замку, с другой, даже находясь от него на огромном расстоянии, сестра продолжала его бесить. Пока шла война, он несколько раз порывался написать ей, дабы извиниться за их последнюю ссору, но в итоге не смог. Каждый раз, когда перо касалось мягкого пергамента, в голове тут же всплывало всё, что Хельга наговорила Хельмуту перед отъездом, его сердце начинала разъедать обида, он в сердцах рвал пергамент и бросал его в огонь. В его шатре, просторном и чистом — Хельмут даже в условиях военного похода не терпел грязь, — было темно и слабо пахло ладаном. Справа от входа, на своей скромной лежанке, спал Рихард, накрытый, помимо одеяла, тяжёлым меховым плащом. Юноша мило, совсем по-детски посапывал, подложив одну руку под голову, его всегда столь тщательно расчёсанные волосы растрепались, и в целом весь его трогательный, беззащитный облик заставил Хельмута забыть обо всех переживаниях и немного улыбнуться. Он прошёл к своей лежанке, бросив на неё плащ, и зажёг одну из свечей, стоявшей в подсвечнике на тумбочке. Там же в беспорядке были разложены письменные принадлежности: кусочки пергамента, перья, чернильница стояла открытой — но чернила, слава Богу, не засохли. Тогда Хельмут вспомнил, что вообще-то собирался всё же написать одно письмо, правда, не домой… Что ж, сейчас — самое время, потом возможности может и не быть. Хельмут выбрал пергамент побольше, обмакнул гусиное перо в чернильницу и задумался… Он не знал, как начать, хотя уже давно решил, о чём должно быть это письмо. Но всё же, вздохнув, осторожно написал: «Дорогая София…» Через полчаса он закончил — написал вроде бы немного, но часто прерывался, обдумывал пришедшие в голову мысли, выбирал слова получше, хотелось ведь, чтобы его поняли, чтобы его послание попало в самое сердце… Причём это была лишь малая часть того, что Хельмут мог бы сказать. Когда чернила высохли, он свернул пергамент, перевязал его тесьмой… Поднялся, на цыпочках приблизился к лежанке Рихарда и осторожно потряс его за плечо. Оруженосец нехотя разлепил глаза, но, увидев перед собой барона Штольца, резво вскочил, усаживаясь на край лежанки, и вперил в него ошалелый взгляд. Хельмут чуть слышно хохотнул и протянул ему свиток. — Послушай, если завтра со мной что-то случится, отправь это в Даррендорф. *** София стояла на балконе, глядя на далёкий горизонт: закат давно погас, ночь окутала окрестные леса, и лишь пылинки звёзд слабо прорезали туман мрака. Холода она не чувствовала, хоть и оказалась на этом балконе в одной ночной сорочке без рукавов; тонкий шёлк, приятный на ощупь, блестящий, белый, был теплее любой шерсти и меха… Зимний ветер, морозный и свежий, тоже не приносил неудобств, лишь едва шевелил её волосы. София смотрела вдаль, обнимая себя — но не от холода, а от тревоги и предчувствия беды. Сердце подсказывало ей, что завтрашнее утро окажется решающим для этой войны, что кровавый рассвет станет предвестником битвы и тысяч смертей… Но лишь одна смерть из этих тысяч смогла бы Софию сломить. Она прикрыла глаза и принялась молиться, но вдруг почувствовала, как повеяло замогильным холодом. Этот холод показался ей каким-то неправильным, чужеродным — не таким, какой бывает морозной ночью… София оглянулась, поняв, что дует сзади, из замка, и увидела растекающийся по полу белый туман. Чуть попятилась в страхе, но отступать было некуда — поясницей она уперлась в жёсткие перила каменного балкона, а дальше зияла чёрная пустота… Следом послышались тяжёлые шаги. Кованые сапоги стучали по камню, и эхо подхватывало этот звук, делая его громче и страшнее. Вскоре София услышала и прерывистое хриплое дыхание, словно к ней приближался больной чахоткой… Она сжалась и зажмурилась, но какой-то внутренний голос, некое подсознание шепнуло ей не терпящим возражений тоном: «Смотри». Тогда предательский свет звёзд вырвал из темноты высокую фигуру: сначала это был лишь чёрный силуэт, но вскоре София смогла разглядеть и блестящий кинжал на поясе, и латунные заклёпки на камзоле, и кривую, безумную ухмылку… На балкон вышел Эйкин Хейли, и из его левого глаза торчала рукоять метательного ножа. По его щеке, словно слёзы, стекали струйки крови и белая жидкость — остатки глазного яблока. — Нет… Ты же умер… — пролепетала София, в неверии качая головой. Разве тот, о ком она молилась всю ночь, не убил его? Вот ведь этот нож, который прошёл через глаз и явно задел мозг, иначе бы Хейли остался жив, пусть и без глаза… Только София подумала, что теперь может жить спокойно, что имеет право на счастье, не боясь домогательств, угроз и смерти, как её мучитель явился вновь, а она была перед ним совершенно беззащитна. — Что ты там высматриваешь, птичка? — проскрежетал Хейли, протягивая руку, чтобы коснуться Софии — она отшатнулась, отвернулась, лишь бы не видеть этого жуткого зрелища… Перила балкона, доселе казавшиеся ей крепкими и прочными, вдруг начали крошиться, древний камень разрушался под её, видит Бог, небольшим весом; потеряв опору и не успев ни за что ухватиться, София полетела вниз… Она проснулась с коротким криком, распахнула глаза и села в постели, прижав к себе одеяло. Сердце неслось с безумной скоростью, стуча по рёбрам, глаза болели от слёз, дыхание сбилось — в какой-то миг София решила, что задыхается. Она резко спрыгнула с кровати, подбежала к окну и распахнула его, жадно вдыхая ледяной ночной воздух. Но вскоре замёрзла, да и в конце концов смогла немного успокоиться, поэтому закрыла ставни и подошла к горящему очагу. Долго смотрела на пламя, пытаясь осмыслить явившееся ей сновидение… Так же, как и во сне — в тонкой шёлковой ночной сорочке, с распущенными волосами, обнимающая себя, напуганная и растерянная, София смогла найти утешение в молитве. Она сложила руки перед лицом и закрыла глаза, тихо зашептала, едва шевеля губами, моля Бога о самых важных для себя вещах… О мире, о победе в грядущей битве за Эори, о сохранении жизней близких Софии… И о том, кто смог бы избавить её от кошмаров, конечно, помолилась тоже. *** Холодная ночь распростёрлась над миром, непроглядная, чёрная: если в первые часы после заката на небе виднелись крошечные звёзды и полупрозрачная луна, то теперь их закрыли собой плотные облака. Ночь принесла тишину, нарушаемую лишь танцем ветра в далёких деревьях. И всё же эта тишина настораживала настолько, что Кристина, идя по лагерю, вздрагивала от любого шороха, хоть и понимала, что это глупо — завтра будет ещё страшнее. Заваренные Натали травы помогли: головная боль почти прошла, да и свежий воздух принёс немалое облегчение, словно погасив пылавший в переносице огонь. Лорда Штейнберга она нашла на самом краю лагеря: двое стражников бросили к его ногам какого-то связанного человека, по-видимому, шингстенского лазутчика. Спутанные волосы закрывали его лицо, спина была согнутой, руки дрожали… Кристина предпочла не присматриваться и не ловить его взгляда, она и так понимала, что можно в нём прочитать. Поэтому она замерла в десятке шагов, молча наблюдая, как лорд Штейнберг приговаривал его к смерти. Когда стражники поволокли лазутчика прочь, он сам взглянул на неё. Бескровные губы прошептали: «Это она…», и в свете факелов Кристина увидела, как в его глазах вспыхнул лютый ужас. Словно он увидел главный кошмар своей жизни, словно всё это время не верил в её существование, а теперь убедился и не знал, что ему делать… Ничего, скорая казнь избавит его от этих переживаний. Она и не заметила, как лорд Штейнберг оказался рядом с ней. — Ему повезло меньше, чем разведчикам герцога Рэйкера, — заметила Кристина, когда силуэты стражников и лазутчика скрылись среди палаток. — Наши разведчики тоже несли потери, но в плен никто попал и, соответственно, ценные сведения не выдал, — отозвался лорд Генрих, скрестив руки на груди. — А ты почему до сих пор не спишь? — И он резко взглянул на неё с некоторой строгостью в зелёных глазах. — Не спится, — пожала плечами Кристина. — Головная боль мешает? — участливо уточнил лорд Генрих. — Или кошмары? — Она уже прошла, — улыбнулась Кристина: её порадовало, что он не забыл ни о её недуге, ни о страшных снах, о которых она рассказывала ему уже довольно давно. — И сплю я почти без сновидений. Натали готовит поистине волшебные отвары. — Пожалуй, волшебными их делаешь как раз ты, — сдержанно усмехнулся он. Кристина лишь кивнула, почувствовав, как кровь прихлынула к щекам. Она нервно поправила отороченный мехом капюшон своего красного плаща, надетого поверх серой стёганки: вместе с шерстяными штанами и высокими сапогами на меху так было вполне тепло даже этой ненастной ночью. — А вы? — вопросительно взглянула Кристина на лорда Генриха. — Вы почему не спите? Неужели без вас никто с лазутчиком бы не разобрался? — Тоже не спится, вот и вышел прогуляться, — отозвался он, вновь отведя взгляд — посмотрел в небо, на котором всё плотнее сходились облака, превращая тёмную небесную синеву в непроглядную черноту. — Обычно перед битвами сплю как убитый, а тут… — Что ж, мы в любом случае удачно сейчас встретились, — неуверенно произнесла Кристина, никак не желая оставлять в покое свой капюшон. — Я хотела поблагодарить вас за то, что не стали отговаривать меня от участия в битве. Ни сегодня, ни раньше… В отличие от остальных. Как будто им есть какое-то дело до моей судьбы. — Как раз мне есть дело, так что не сочти это за равнодушие, — осторожно прервал её лорд Генрих. — Я вижу, что ты думаешь, будто сделала недостаточно для освобождения своей земли, однако это совсем не так. Но я понял, что не смогу уберечь тебя от всего, да и не должен. Я всегда уважал твой выбор, каким бы он ни был. Просто… помни, что я всегда буду за тебя беспокоиться. Слова лорда Генриха были наполнены искренней заботой и участливостью; он никогда на неё не давил, не навязывал своё мнение, не указывал, что ей делать… Все его советы были разумными и уместными, порой он старался умерить пыл Кристины, не позволяя ей лезть в самое пекло, когда этого не требовалось. Но завтра — потребуется. Они оба понимали это, хотя лорду Генриху эта необходимость явно претила. — Вообще, идея герцога Курта показать тебя солдатам перед сражением во всей красе, а потом отправить в безопасное место мне даже понравилась поначалу, — вдруг признался он. — Ты хоть представляешь себе, что будет, если ты умрёшь? — Я об этом позаботилась. — Кристина не смогла сдержать торжествующей улыбки. — Мне хватило ума написать завещание. Она извлекла из своей поясной сумки небольшой пергамент, тут же заняв освободившееся место парой перчаток, что торчали из-под ремня и грозили потеряться. Кристина протянула свиток лорду Генриху: он посмотрел на него с недоумением, подняв бровь, и улыбка быстро сошла с его губ. Затем резко взял пергамент, развернул его с тихим шорохом, бегло просмотрел… Огня от небольшого факела, что светил неподалёку, вполне хватило, чтобы разглядеть небольшие чёрные буквы, подпись и печать. — Я написала, что в случае моей смерти Эори перейдёт к вам. Лорд Генрих молчал, в изумлении глядя огромными глазами то на Кристину, то на несчастный свиток. Это заставило девушку сдержанно усмехнуться, и она добавила: — Было нелегко найти печать с моим гербом, но один из солдат вырезал её из дерева для меня. — Ты завещаешь Эори мне? — наконец осознав всё сказанное и прочитанное, уточнил лорд Генрих. Словно в поисках спасения или опоры он сжал локоть Кристины — сжал довольно сильно, но не больно. — А если я тоже… Она вздохнула: ему не нужно было договаривать одно-единственное слово, чтобы вызвать в её душе невыразимое отчаяние. Кристина даже думать об этом не хотела, но думать было надо. — Тогда по всем законам наследия Эори и Нолд перейдут вашему брату. Видит Бог, Кристине не нравилась перспектива передавать свою землю лорду Вольфгангу, которого она совсем не знала как человека, но выбора не оставалось: нельзя обойти среднего брата лорда Генриха и оставить наследство младшему, Рихарду, который, наоборот, был ей очень симпатичен. — И ты уверена, что я этого заслуживаю? — вдруг спросил он. — Конечно, а кто же ещё? — искренне удивилась Кристина, и голос её зазвенел от лёгкого возмущения: что это за внезапное самоуничижение с его стороны? — Не дядя же, который бросил нашу семью, оставил меня в беде… А вы… Если бы не вы, я бы, наверное, уже была мертва. Сгинула бы где-нибудь в лесах Бьёльна или спрыгнула с колокольни монастыря, не выдержав мук совести. Лорд Генрих поражённо молчал, сминая в пальцах несчастный пергамент, и слушал её исповедь почти не дыша. Это заставило Кристину улыбнуться: она сделала шаг, приближаясь к нему и неотрывно глядя в его глаза снизу вверх; более чем двадцать сантиметров роста, разделявшие их, в тот миг почему-то показались ей непреодолимой преградой. — Меня волнует, как я смогу отплатить вам за всё, что вы для меня сделали? — спокойно продолжила она, чувствуя, как щеки касается нечто холодное и влажное — точно не слеза, а как будто… снежинка? Коротко взглянув вверх, Кристина увидела, что пошёл снег. Маленькие и редкие снежинки падали с чёрного неба, ослепительными искорками прознали холодный воздух и оседали на твёрдой земле, на серой чахлой траве и пылающих щеках Кристины. Что ж, этот снегопад вполне ожидаем: завтра ведь первый день зимы. — Завещать мне свою землю тебе кажется недостаточной благодарностью? — вдруг ответил лорд Генрих, и она увидела, что он тоже разглядывает танцы снежинок. — Всё это несоизмеримо с вашими усилиями, — покачала головой Кристина и, не дав ему возразить, положила ладонь на его грудь. — Но я от всей души благодарю вас за них, за все жертвы, расходы и беспокойства… И, если завтра я не вернусь с поля боя, если так и не увижу родной замок освобождённым, я хочу, чтобы его увидели вы. — Её голос становился всё тише; она наблюдала за взглядом лорда Генриха, в котором вместе с изумлением таял некий холодок, и черты его лица, до этого слегка напряжённые, начали смягчаться. — Я уверена, что вы уж точно сможете навести порядок в моих землях после войны. И за это вам тоже заранее — спасибо, — в конце концов шепнула Кристина. Она привстала на цыпочки и закрыла глаза, чувствуя, как затуманенный предчувствием кровопролития разум ослепляет уже столь привычное безрассудство. То же самое Кристина испытывала, когда сбежала из Эори на прогулку по Нижнему городу; когда вызвала Анабеллу на дуэль; когда, невзирая на запрет отца, пошла в Мёртвую рощу… Оказывается, для того чтобы поцеловать мужчину, нужно было испытать нечто подобное. Как ни странно, Генрих ответил на её неожиданный и оттого немного скомканный поцелуй. В тот же миг Кристина услышала лёгкий шорох — это пергамент с завещанием выпал из его рук… И чёрт с ним, она напишет ещё одно. Генрих положил обе ладони на её талию, скользнув под плащ, и прижал её к себе крепче: пожалуй, теперь он мог кожей почувствовать, как бешено стучало сердце Кристины и как дрожали её колени… Следом его пальцы пробежались вдоль позвоночника, даже сквозь слои одежды вызвав табун мурашек, и задержались у шеи, отчего Кристина невольно чуть запрокинула голову, позволив поцелую стать глубже и напористее. И этого напора она вовсе не ожидала… Она вообще не знала, чего ей ожидать: уж точно не невинного, лёгкого соприкосновения губ, но и не той трепетной страсти, с которой губы Генриха терзали губы Кристины. Если бы он не обнимал её, она бы точно упала. Через пару минут он отстранился первым, и Кристина, не открывая глаз, кожей почувствовала его странную улыбку и пронизывающий взгляд. Она опустила голову и лишь тогда решилась открыть глаза — увидела перед собой покрытую лёгким снежком землю и носки своих сапог. Наверняка щёки её были столь же алыми, как её плащ. — Простите, — выпалила Кристина, сжав руки в замок и до боли впившись ногтями в кожу. — Я не знаю, что на меня нашло, пожалуйста, извините. Давайте просто всё забудем и сделаем вид, что этого не было, хорошо? — Если ты этого просишь… Она решилась поднять взгляд и увидела, что лорд Генрих был совершенно спокоен. Никакого укора или осуждения во взгляде, никаких едких ухмылок… И никаких больше слов. Кристине тоже нечего было сказать, а молчание тем временем ужасно тяготило. Нужно поскорее вернуться к себе в шатёр и отругать себя хорошенько за такую вопиющую наглость. К тому же стоять под густеющим снегопадом и усиливающимся промозглым ветром было очень неприятно. Её пальцы коченели, лицо покалывал мороз, а жар, что возник в её душе во время поцелуя, быстро сошёл на нет, уступив место досаде и разочарованию в самой себе. В глубине души Кристине вновь хотелось оказаться в объятиях лорда Генриха, почувствовать на талии его руки, прижаться щекой к его мягкому чёрному камзолу, ощутить лёгкую щекотку меха на плаще… Она покачала головой, отгоняя эти глупые фантазии. После того, что она наделала, ничего подобного уж точно ждать нельзя. — Я пойду, у меня с собой перчаток нет, — дрожащим голосом сказала Кристина, продолжая рассматривать белеющую землю под ногами. — Возьми мои, если замёрзла, — вдруг предложил лорд Генрих непосредственным голосом, словно минуту назад и правда ничего не произошло. Вообще у неё с собой были перчатки, и он их видел — когда она вытащила их из-под ремня и убрала в поясную сумку. — Вы так хотите, чтобы я осталась? — догадалась Кристина, и её сердце дрогнуло. Она вновь решилась поднять на Генриха изумлённый взгляд — он улыбался. — Почему? — Потому что мы можем больше не увидеться. — Я молюсь, чтобы этого не случилось. — Она солгала: она уже давно не молилась, никому и ни о чём. Какой смысл в молитвах, если их всё равно никто не слышит? — Тогда помолись перед сном хорошенько, — усмехнулся лорд Генрих, явно разгадавший эту ложь. В его голосе послышались повелительные нотки. — И поспи хоть немного. Кристина коротко кивнула, не смея возражать, и тогда он несильно сжал её плечо, привлёк к себе, другой рукой касаясь щеки — убирая непослушную спутанную прядь. Кончики его пальцев были холодными, и это заставило её вздрогнуть. В следующий миг Генрих наклонился и коротко, очень коротко коснулся губами её губ — Кристина даже не успела почувствовать этот поцелуй. — Вы обещали, что забудете, — с искренним возмущением напомнила она. — Иди спать, — сказал он, не сдержав какой-то игривой, хулиганской, мальчишеской улыбки. Кристина продолжала смотреть на него с непониманием. — Спокойной ночи, — добавил Генрих, чуть отступив назад. Точнее, лорд Генрих, вновь поправила себя она. Нельзя забывать о титуле мужчины. Даже если ты его поцеловала. Ни в коем случае нельзя.