Серебро и сталь

Двое незнакомых мужчин вели Софию по коридорам её родного замка. Но столь знакомые, привычные интерьеры теперь казались ей чужими, всюду мерещилась угроза, всюду прятались враги… Впрочем, нет, не прятались, а свободно, по-хозяйски расхаживали по Даррендорфу, словно жили здесь испокон веков, а София оказалась случайной нежданной гостьей на чужом празднике. На их сюрко были незнакомые гербы, их лица были искажены или злобой, или высокомерием и самодовольством… В душе бушевала буря первобытного страха, но София старалась не подавать виду. Сразу дала понять, что сопротивляться не будет, поэтому конвой не трогал её. Она шла, приосанившись и чуть приподняв голову, и лишь по взгляду можно было догадаться, насколько она была напугана. На них напали неожиданно, без объявления войны. Даррендорф хоть и находился на скалистом холмике посреди густого леса, всё равно не был неприступен — если у врага достаточно большая и сильная армия, хорошие осадные орудия и чёткая цель завоевать, подчинить, унизить… Гарнизон отца попросту не успел среагировать, к тому же нельзя было исключать предательства кого-то из вассалов. София не знала, куда её ведут, и почти не следила за дорогой: всё равно родные коридоры стали казаться ей незнакомыми и чуждыми. Она просто надеялась, что отец и брат живы, что во время штурма погибли не все их люди… Что их пощадят, если она будет правильно себя вести, и что вспыльчивый, вечно сначала говоривший, а потом думавший отец не успел наломать дров. Наконец Софию привели в главный зал Даррендорфа — маленький и тёмный, всегда казавшийся ей уютным, теперь он терялся в тревожной мгле, которую не могли побороть даже лучи полуденного солнца. На высоком отцовском кресле, что стояло на помосте у западной стены зала, восседал незнакомый Софии человек. Обычно кресло занимал отец во время пиров, приёма просителей, акколад и прочих торжественных и важных событий. Но сейчас отец стоял на коленях возле помоста, сгорбленный, с опущенной головой и связанными сзади руками. Сердце Софии пропустило удар, ей захотелось броситься к отцу, помочь ему подняться, защитить его, ставшего столь беспомощным, поверженным и униженным… Видимо, почувствовав её минутный порыв, один из стражников схватил Софию за предплечье, а второй грубо ткнул в спину древком копья. Она споткнулась, но устояла на ногах, остановившись возле отца. Тут же увидела на полу грязный, изорванный, будто тряпьё, розовый стяг Даррендорфов… От этого зрелища больно кольнуло в сердце. Незнакомый человек взирал на них с высоты помоста, самодовольно и презрительно улыбаясь. Его короткие тёмно-русые волосы были тщательно расчёсаны на пробор, на кольчуге не было ни ржавчины, ни алых пятен крови, на гладкой стали горжета не виднелось вмятин… Меч покоился в ножнах, чёрная, добротно начищенная кожа высоких сапог поблескивала в полуденных лучах. Этот мужчина будто и не участвовал в минувшей битве, а теперь пришёл на готовенькое. София взглянула на него с плохо скрываемой ненавистью, но захватчик лишь ухмыльнулся. — Ну что, давайте знакомиться? — разнёсся по залу его низкий, хрипловатый голос. — Меня зовут Эйкин, ныне я возглавляю армию барона Хейли. Хейли… это же шингстенцы! И что же они здесь забыли? — А сюзереном мне приходится его милость Джонат Карпер, — продолжал Эйкин. — Возможно, вы уже слышали, что в Эори теперь сидит он и всем Нолдом править будет тоже он. Говорил он как-то слишком просто, словно простолюдин, из-за шингстенского акцента ярко шипя звуками «ж» и «ш». София едва заметно хмыкнула: почему в этот страшный миг, словно из кошмарного сна, она думает о говоре своего врага, а не о сути его слов? Да потому что это полнейший бред! Как лорд Карпер мог оказаться в Эори? Как мог взять его? Лорд Коллинз вряд ли бы это допустил, он ведь всегда был умелым воином, полководцем и тактиком… С другой стороны… Миновав Эори, шингстенцы не дошли бы Даррендорфа. Не смогли бы захватить этот замок, оставив позади свободный Нижний город. Осознание случившейся беды чуть не сбило с ног, внутри загорелась боль, отчаяние ослепило. София по-прежнему стояла, смотря прямо, но уже не видела перед собой ни помоста, ни кресла, ни Эйкина Хейли… Глаза заволокло алой пеленой, и она почувствовала, как им стало горячо от непрошенных слёз. Так она старалась крепиться, так бахвалилась, держа спину ровно и делая взгляд наиболее спокойным, и тут… Откуда-то сверху послышался полный презрения голос Эйкина Хейли. — Лорд Карпер предлагает вам великую милость, — продолжил он, закинув ногу на ногу. — Вы можете сохранить свою жизнь, ваша светлость, и жизни своих детей, ежели тоже присягнёте ему. Признаете его своим новым сюзереном, поклянётесь в верности и оставите все мысли и чаянья о возвращении наследницы лорда Коллинза. — А что же… сам лорд? — как будто через силу спросил отец, резко подняв голову, и София с ужасом обнаружила синяк на его скуле и запекшуюся кровь на губах, виске и спутанных каштановых волосах. — Так почил его милость! — расхохотался Эйкин Хейли, словно услышал самую смешную на свете шутку. — А доченька его сбежала. Убила миледи Анабеллу, жену лорда Карпера, и удрала, поджав хвост. София всё ещё не могла поверить в услышанное, слова Эйкина казались ей глупыми и лишёнными всякого смысла, словно из мутного сновидения. Леди Кристина всегда была отважной, верной отцу, своей земле и долгу, как же она могла сбежать? Возможно, Карпер, этот подлый захватчик, попросту изгнал её… или вовсе убил вместе с лордом Джеймсом, а теперь говорит всем, что она трусливо сбежала из Нолда… София нахмурилась. Эйкин Хейли заметил это и — ей точно не показалось — подмигнул девушке. — Так на что ж вам такая правительница, сами подумайте? — с неприкрытой насмешкой проговорил он. — Барон Волберт, — обратился он к отцу Софии, — присягните лорду Карперу. Поклянитесь ему в верности, пообещайте сотрудничать и не сопротивляться. Отец молчал, глядя в пол. София же смотрела то на него, то на Эйкина Хейли — и когда их взгляды пересекались, шингстенец начинал сально улыбаться, отчего попросту тошнило. Под его взглядом она чувствовала себя раздетой, будто с неё грубо содрали её розовое шерстяное платье и белую нижнюю сорочку… И хоть на самом деле платье было на месте, Софии хотелось прикрыться. Но она не посмела пошевелиться — страх вместе с диким потрясением сковали её тело не хуже самых крепких цепей. Молчание отца тоже напрягало: почему слова Эйкина заставили его о чём-то задуматься, что мешает ему сказать твёрдое «нет»? Видимо, шингстенцу тоже ждать надоело. Он неторопливо поднялся с кресла, сделал пару шагов вперёд, но пока оставался на самой вершине помоста, взирая на покорённых Даррендорфов. И лишь сейчас София задумалась: а где же её младший брат? Не то чтобы присутствие в этом зале четырёхлетнего Роэля было столь необходимо, скорее даже наоборот, и ей оставалось надеяться, что его не тронули, что он не пострадал… — Барон Волберт, — вновь позвал Эйкин Хейли, и София встрепенулась. — Дайте клятву, и я уйду отсюда. Оставлю сотню верных людей, чтоб за порядком тут приглядывали, и вернусь в Эори — видит Бог, лорду Карперу я там нужнее. А вы вновь станете полноправным хозяином своего замка. Никакого присмотра, никакого подчинения, никого сверху. Разве не прекрасно? Вот как он теперь запел! И речь стала ровнее, грамотнее, и тон мягче, и скрытые угрозы сменились прямыми обещаниями выгод. А ещё Софию удивило, что Хейли упомянул Единого Бога, а не богов, целый пантеон, в который до сих пор верили большинство шингстенцев. Впрочем, он мог быть родом из того дома, что принял единобожие много лет назад, после того как первый король из династии Драффов объединил Нолд, Бьёльн и Шингстен в одно королевство. Но отчего же тогда Эйкин клеймит и позорит свой дом связями с язычниками? Зачем сражается за тех, кто поклоняется ложным богам? Почувствовав на себе её возмущённый взгляд, Эйкин вновь улыбнулся, и София поспешила отвернуться. Он сошёл с помоста, придерживая левой рукой свой меч, сначала приблизился к барону Волберту, кивнул своим воинам — и те тотчас подняли его на ноги, чтобы Хейли мог смотреть на пленника прямо, глаза в глаза. София же невольно попятилась: ей внушало отвращение и страх то, что этот человек теперь стоял к ней столь близко. Впрочем, незаметно ускользнуть она не могла, ибо тут же вновь почувствовала, как её ткнули в спину древком копья, заставив замереть. — Барон Волберт, — в голосе Хейли зазвучало мнимое сочувствие, — я знаю, у вас двое детей. Вы ведь любите их? — Отец продолжал молчать, и шингстенец нахмурился. — Ну, скажите же, любите? — Люблю, — выдохнул отец, его голос был хриплым и слабым. Сердце Софии в очередной раз сжалось от сострадания. А Эйкин Хейли перевёл на неё свой порочный взгляд, словно оценивал, заслуживала ли она этой отцовской любви. И вновь ей захотелось прикрыться от этого взгляда, пожирающего, пронзающего её насквозь… Она и впрямь поднесла руки к груди, сжала кулаки, опустила голову, лишь бы не видеть лица этого человека, не ловить этого странного, пугающего взгляда… Хейли вдруг подошёл к Софии, оглядел с ног до головы и коснулся её подбородка кончиками пальцев. Тошнота усиливалась, отвращение душило. София попыталась отвернуться вновь, но не смогла. Впрочем, он уже давно считал её страх и теперь в полной мере им наслаждался Короткий, но такой мерзкий хохот разрушил тревожную тишину зала. Эйкин обернулся, посмотрев на замершего в ужасе барона Волберта. — Если вы любите своих детей, то точно не хотите, чтобы они пострадали. С этими словами он положил ладонь на скрещенные на груди руки Софии и силой заставил их опустить. С осторожностью, даже некоторой нежностью погладил её шею, затем его ладонь скользнула по густой рыжей косе и вдруг легла на грудь… София не дышала. Собрав остатки стойкости, смотрела Эйкину в лицо, пока он её лапал. Слёзы уже обжигали глаза, она чувствовала себя грязной и униженной, но продолжала держаться. Этот мерзавец не увидит её слёз, не услышит криков; она больше не опустит голову, не станет вырываться и умолять… Жаль лишь, что отец вынужден на это смотреть. — Поэтому я советую не медлить, — вновь подал голос Хейли, обращаясь по-прежнему к барону Волберту, но не отрывая взгляда от Софии. Она не выдержала. Дёрнулась, чтобы сбросить с себя его руки, и заговорила громко, звучно, стараясь, чтобы голос не дрожал: — Вы, кажется, не понимаете… Мой отец — не предатель. — О, птичка, ты уверена? — ухмыльнулся Эйкин и вдруг шлёпнул Софию по ягодицам, отчего она оцепенела: не думала, что он может позволить себе такое. — А она дерзкая, — продолжал Хейли. — Мне нравится. Сколько тебе лет, птичка? Поражённая София молчала, исподлобья глядя на него полными слёз глазами. — Ну? — С-семнадцать, — буркнула она. — Прекрасная юность! Будет очень неприятно, — вновь обратился к барону Волберту Эйкин, — как-то навредить ей, ежели вы, вашесть, сделаете неправильный выбор. — Выбирать нечего! — решилась подать голос София. Возможно, Хейли рассчитывал, что удар усмирит её, покажет ей её место, но вышло наоборот, и невесть откуда взявшаяся смелость заставила Софию почти выкрикнуть: — Катись к чёрту со своим Карпером, ублюдок. Она успела заметить, что Хейли убрал улыбку и нахмурился — следом её ослепила жгучая пощёчина, и даже не щека, а всё лицо загорелось болью. София приложила к щеке ладонь, из её груди вырвался сдавленный стон боли, и горячие слёзы всё же покатились из глаз, несмотря на все её попытки сдержать их. — Я повторюсь, — прорычал Хейли, быстро взбежав на верх помоста и усевшись в кресло отца. — Ежели неправильный выбор сделаете вы, то в ад катиться уже придётся всем. Последний раз предлагаю, барон Волберт, присягните милорду Джонату. Так будет лучше и вам, и вашей непокорной дочурке. — Это непростое решение, — наконец ответил отец — его голос дрожал от волнения. — Я не могу принять его прямо сейчас… Прошу, дайте мне время, — взмолился он. — Я понимаю, что у вас есть дела в Эори, и всё же прошу вас… — О, конечно, — послышался холодный голос Хейли. — Мне и самому непросто далось решение встать под знамёна лорда Карпера, покинуть родные края, рисковать собой на войне… Но, барон Волберт, поверьте: я не пожалел, и вы не пожалеете. Думайте. Не отнимая руки от горящей болью щеки, София посмотрела на отца с отчаянием в глазах. Вряд ли он понимал, на что обрёк её, выторговав себе время подумать. Хейли уже дал понять, что готов уделять Софии внимание, и каждый день, каждый час, что отец потратит на раздумья, она будет страдать от этого внимания. Барон Волберт буквально запер их в одной клетке с голодным львом. Но иным выбором была бы смерть, и София не могла осуждать отца за то, что он не выбрал её. *** — Замок почти взят в кольцо, и нам нужно скорее решать, что с этим делать, — объявила герцогиня Альберта Вэйд, зайдя в узкий длинный зал. Несмотря на приближающийся вечер, здесь не горели свечи, а разбитые окна, помимо закрытых ставней, были завешены плотными шторами: нельзя было давать врагу подсказки, нельзя допустить, чтобы он понял по свету в окнах, что здесь кто-то есть. Поэтому люди были вынуждены проводить советы в полумраке. Зал пустовал, в нём не осталось мебели, если не считать нескольких стульев, на стенах не висели гобелены и стяги, зато под ногами хрустело мелко битое стекло, которое попросту некому было убрать. Людей здесь тоже собралось немного — те солдаты, что выжили после множества штурмов и диверсий. Взгляд Альберты задержался на Анжелике, её младшей сестре: похожая на серую полупрозрачную тень, бледная и печальная, сломленная смертью матери, она совсем отчаялась и не видела смысла крепиться. Не приободряло её даже присутствие мужа, про которого она словно позабыла, хотя он всегда был рядом с ней — конечно, когда не защищал замок на крепостной стене. И всё же Анжелика пришла сейчас на этот маленький совет, видимо, всё ещё надеясь оказать старшей сестре хоть какую-то помощь. Собравшиеся мужчины встали и поклонились, но Альберта махнула рукой, молча приказывая им сесть. Впрочем, мест всё равно хватало не всем, и несколько солдат остались стоять у стен. Многие из мужчин были ранены: белые или окровавленные повязки виднелись у кого на руке, у кого на лбу… Но на Альберту они смотрели без упрёка, вопреки её ожиданиям, а вдохновлённо, с надеждой, каждую минуту ожидая, что она наконец всё исправит. А ведь это она виновница всего происходящего, это она не смогла умело отразить первую атаку, что и привело к осаде. И именно поэтому она не имеет права вновь подвести этих людей. — А что они собираются штурмовать? — подал голос один из солдат. — От стен почти ничего не осталось, на что им ставить свои лестницы? Во что будут метить катапульты? Альберта лишь пожала плечами и вздохнула. Конечно, он преувеличивал: если бы от стен правда ничего не осталось, шингстенцы бы давно уже проникли в замок. Она оставалась стоять в центре зала: с одной стороны, так её было видно и слышно лучше, с другой, она чувствовала себя уязвимой и незащищённой под испытующими взглядами всех этих мужчин. Хотя не ей, весьма крупной, высокой, мускулистой женщине, предпочитавшей удобные штаны и гамбезон платью и почти не расстававшейся с верным мечом, стоило бы чувствовать себя беззащитной. Альберта отбросила на спину длинную чёрную косу и скрестила руки на груди. — Я сама не понимаю, что нужно шингстенцам, — призналась она. — Они ведь не выдвигали никаких условий, ничего не требовали от нас… Видимо, им нужно само наше подчинение. И, может, земелька, — невесело ухмыльнулась она. — Руины можно снести, а почва тут плодородная. — Удивительно трудно бороться с врагом, которому от тебя ничего не надо, — подхватил кто-то из солдат. — Но сил отражать штурм у нас уже нет, ваше превосходительство. — А если мы сдадим замок, вряд ли нас пощадят, — добавил ещё один. — Слишком уж яростно мы сопротивлялись всё это время, нас просто из злобы… — Он не договорил, лишь провёл пальцем по горлу. Альберта понимала, что они правы, но не знала, как поступить. Они все оказались в смертельной ловушке, быстро и умело расставленной шингстенцами. Всего-то за пару седмиц бесконечными штурмами и диверсионными вылазками они смогли неплохо повредить крепостные стены её замка; от гарнизона тоже мало чего осталось, а собирать ополчение было уже поздно и наверняка не из кого. Многочисленных атак, тревоги и страха не пережила мать Альберты, герцогиня Абигейл, — не выдержало сердце. А теперь смерть смотрела в глаза горстке выживших, с каждым днём всё жёстче вынуждая сдаться. — Надо уходить, — вдруг подала голос Анжелика — слабый, сиплый от рыданий голос, который, тем не менее, Альберте было так отрадно слышать… — Нужно бежать отсюда, Берта. Сколько ещё людей должно погибнуть, чтобы ты это поняла? Герцогиня Вэйд замерла, опустив руки. Она не ожидала услышать в голосе сестры укор. Всегда такая кроткая, покорная, молчаливая, Анжелика заговорила и высказала всё, что думала. Неспроста всё же пришла… — Куда же нам бежать, ваше превосходительство? — обратился к девушке один из солдат с перевязанной головой. — Если мы и прорвёмся через кольцо осады… Нас заметят. — Нас мало, могут и не заметить, — покачала головой Анжелика. — А если придётся дать бой? — Альберта нервно дёрнула рукав своего синего гамбезона. — Ты не боец, да и многие тут уже не могут как следует держать оружие… — Ваше превосходительство, ну что же вы, — хмыкнул муж Анжелики, сир Имон Флэнаган. Он был из вассального Вэйдам дома, на службу в Вэйд поступил недавно, и Альберта решила, что было бы замечательно выдать за этого весёлого, несколько простодушного, но доброго и верного молодого человека свою сестру — всё-таки их роду, что в последние годы держался на «хрупких» женских плечах, не помешают наследники. — Придумаем какой-нибудь отвлекающий манёвр, а сами… потихоньку… — Он подмигнул. Анжелика бросила на него короткий встревоженный взгляд: Имон стоял рядом с ней, положив правую руку на спинку её стула, словно вернейший страж. А Альберта стыдливо опустила глаза. Она всегда была хорошим воином, умело управлялась с мечом и копьём, неплохо стреляла из лука, да и в простой рукопашной борьбе смогла бы победить почти любого мужчину. Но сложные планы, стратегические ходы и тактические решения ей давались плохо. Отец её, погибший много лет назад, был из того же теста. Возможно, поэтому теперь Альберта так бездарно теряла свой замок: у шингстенцев-то наверняка были тактики получше… — Когда они вновь пойдут на штурм, — продолжал Имон, — и не встретят сопротивления, то войдут замок с победой, и тут-то… — Его привычка недоговаривать начинала раздражать — Альберта не вполне понимала, что именно он придумал, а он не торопился делиться. — Вы предлагаете какую-то ловушку? — уточнила она, начиная догадываться. — Мы уйдём, а шингстенцы останутся запертыми в полуразрушенном замке… Надо лишь как-то устроить, чтобы они не выбрались, и тогда голод и шаткие стены сделают своё дело… — Слишком долго, — покачал головой Имон, по-прежнему глядя не на сюзеренку, а на её сестру — свою жену, к которой он всегда относился с симпатией и уважением. — Уж лучше одним ударом и сразу — и в тот миг, когда мы уже будем в относительной безопасности. Слушайте… …Из-за частокола деревьев Альберта наблюдала за горящим Вэйдом. Когда шингстенцы следующим же утром после того небольшого совета пошли на штурм, большинства людей в замке уже не было: небольшая провокация в виде десятка пущенных в часть осадного кольца стрел сработала, шингстенцы бросились штурмовать стены и не заметили, как из скрытого кустарником и всяким хламом подкопа выбрались два десятка человек. Анжелика, переодетая в мужскую одежду для удобства и скрытности, вдруг проявила невиданную отвагу и стойкость, вместе с остальными мужчинами она бесстрашно проползла по этому подкопу и ринулась бежать в лес так быстро, словно за ней гналась стая адских чертей. Впрочем, по сути, так оно и было… Шингстенский таран с лёгкостью сломал ослабленные ворота на главной крепостной стене. Враг не встретил сопротивления, ибо на этот раз никто не вышел на стены защищать замок. И тогда он вспыхнул, словно был сделан не из крепких камней, а из соломы. Пламя голодным зверем лизало стены, пожирало деревянные постройки, перекрытия и подпорки. Столбы чёрного дыма врывались в небо, запах гари заполонял округу, мешая дышать даже Альберте и её людям, убежавшим на приличное от замка расстояние. Но ещё сильнее спирало дыхание от застывших в глазах слёз и сковывающих горло рыданий. Замок её отца, её предков, её собственный замок, который она не смогла сберечь, пылал в адском огне. Пожар уймётся, но от Вэйда останутся лишь испачканные чёрной копотью каменные стены, разрушенные башни, покрытая кровью и пеплом брусчатка… Остальное уничтожит безжалостное пламя, что никогда не выбирает сторону и с наслаждением поедает и друзей, и врагов. — Пора идти, — вздохнула Альберта. — По последним донесениям разведки, Смит пока цел, враг до него не добрался. Идём строго на восток… — Давай подождём ещё немного, — взмолилась Анжелика, поправляя тяжёлую дорожную сумку на плече. — Имон… не знаю, где он… Альберта встревоженно оглянулась. Для Имона, чей план они только что воплотили в жизнь, у неё было особое задание, но она думала, что он уже давно справился с ним, догнал основной отряд и готов отправиться в путь… Однако среди напуганных, опечаленных, уставших лиц она так и не обнаружила лица своего зятя. Анжелика права, его здесь нет… И это значит одно: ждать бесполезно. Он не придёт. Анжелика поняла это по взгляду сестры. Полный отчаяния и вины, он был красноречивее любых слов и ранил девушку сильнее, чем отравленный кинжал. Альберта протянула руку, хотела обнять сестру и утешить, но та вдруг покачала головой и попятилась, не желая терпеть её прикосновений. Плечи Анжелики задрожали, она сжала руки в кулаки, затем прижала их к лицу и упала на колени — прямо на грязную лесную траву. В утренних сумерках густого леса лишь отблески далёкого пожара освещали её хрупкую фигурку, согнувшуюся под весом неописуемого горя.