Серебро и сталь

Они скакали лесами много дней и ночей, в кромешной тьме, под дождём, переходя реки вброд, пробираясь через буреломы, огибая озёра… Альберта всегда считала герцога Смита своим ближайшим соседом, до чьего замка рукой подать, но сейчас, когда она убегала от врага, боясь оглянуться, этот замок вдруг оказался невообразимо далёким, а путь к нему — полным сложных препятствий. Ночами Альберте снился пожар, а она стояла посреди внутреннего двора своего замка и наблюдала, как он сгорает. Ей не был страшен огонь, больше пугало странное хладнокровие, с которым она смотрела на него в этих снах. Альберта просыпалась в ужасе, тяжело дыша и дрожа. Постелью ей обычно служил собственный плащ, разложенный на еловых ветвях, что не очень способствовало крепкому сну, поэтому подобные сновидения навещали её часто. Больше всего Альберта беспокоилась за сестру: первые дни Анжелика была совсем плоха, ничего не ела и часто плакала, на вопросы не отвечала и первой ни с кем не заговаривала. Мужчинам, кажется, было неловко находиться рядом с убитой горем девушкой, а утешения Альберты Анжелика не принимала, считая её виновной в смерти Имона. Припасы, наскоро взятые в Вэйде, закончились на третий день, но у беглецов были с собой луки и копья, так что без еды они не остались. Кроме того, благодаря отцу Альберта неплохо разбиралась в съедобных ягодах и грибах, но сейчас, весной, они ещё не созрели, поэтому питаться приходилось несолёным заячьим мясом, а запивать его — родниковой водой. Порой Альберта смотрела на своё отражение в бурлящей воде ручьёв или глади озёр, и ей не нравилось то, что она там видела. Конечно, вода не могла отражать её внешность так же точно, как зеркало, и всё же седину в смоляных волосах она бы не скрыла. Их лошади выбились из сил, они всё чаще спотыкались о коренья и камни, а кормить их приходилось одной лишь весенней травой, проросшей совсем недавно, редкой и тонкой. Всё, о чём мечтала Альберта, — увидеть на горизонте Смит и понять, что она, её сестра и их люди спасены. Но когда она наконец увидела этот замок среди деревьев, то поняла, что всё было зря. — Смит тоже в осаде… — сдавленным голосом проговорила Альберта. Сотни и тысячи шатров и палаток, знамёна, дым от костров, осадные орудия, далёкие людские фигуры, блестящая на солнце сталь слились в одну картину страха и разочарования. Сердце пропустило удар, кровь стала какой-то холодной, внутри всё сжалось от разочарования и ужаса перед внезапно всплывшей на её жизненном пути неизвестностью. Она искренне надеялась, что враг не успел добраться до Смита — или что герцог Рудольф смог вовремя подготовиться к атаке и не допустил шингстенцев до своих земель, остановив на подступах и не позволив взять свой замок в кольцо. Альберта думала, что из-за её глупости, недальновидности и самоуверенности её замок, один из двух самых южных в Нолде, оказался в осаде, и что же, старый вояка Смит тоже допустил такую ошибку? Зная, что север и центр Нолда захвачены, подпустил шингстенцев слишком близко к своим землям? Теперь они взяли замок в кольцо, попасть туда невозможно, да и смысла нет: Альберта сбежала из дома ради того, чтобы спастись от осады, голода и бесконечных штурмов… А получилось из огня да в полымя. Она и её люди вместе с Анжеликой смотрели на осаждённый Смит из-за деревьев. Осознание, что весь проделанный путь, все жертвы во имя этого побега и сожжённый Вэйд были напрасными, уничтожало их души изнутри. Не осталось сил на злость, горе, отчаяние. Лишь полное непонимание, что делать дальше, накрывало с головой, будто штормовая волна. Но невозможно было вечно стоять и любоваться осаждённым замком. Мужчины разбрелись по лесу: кто-то разбивал нехитрый лагерь, кто-то отправился за растопкой, кто-то — на охоту… Анжелика уже привычно осмотрела и обработала раны тех, кто пострадал во время побега или до него, отбивая штурмы. И лишь Альберта продолжила стоять, пустым взглядом сверля осаждённый Смит. С такого расстояния шингстенцы казались не больше муравьёв, что непрестанно возились в своих муравейниках. Но вот от «муравейника» отделилась пара фигур — двое шингстенцев, над чем-то смеясь, приближались к лесу. Альберта замерла. Конечно, её люди спрятались вполне хорошо, а ещё их было достаточно много для того, чтобы, если что, быстро избавиться от пары нежелательных свидетелей. И всё же ей не хотелось бы, чтобы шингстенцы её заметили. Они чуть покачивались при каждом шаге, видимо, были не очень трезвы, да и чересчур громкий, режущий слух смех выдавал опьянение. Неужели герцога Рудольфа смогли окружить какие-то пьянчуги? Кажется, те шингстенцы, что взяли в осаду замок Альберты, такого себе не позволяли… В общем, оба этих пьяницы отошли к лесу, ясное дело, чтобы отлить. А рука герцогини Вэйд как-то неосознанно потянулась к колчану… Не сводя взгляда с шингстенцев, Альберта достала стрелу, перехватила лук, натянула тетиву, что протяжно проскрипела прямо у уха… Времени на то, чтобы хорошенько прицелиться, не было: один шингстенец уже сделал своё дело и принялся застёгивать штаны. Слава Богу, они подошли достаточно близко и теперь не напоминали размерами муравьёв… Стрела, кратко свистнув, впилась шингстенцу в шею. За ней тут же полетела вторая и попала второму шингстенцу, тому, что ещё не успел отлить, в нижнюю часть живота. Альберта подорвалась с места и крикнула своим людям: — Вы особо не располагайтесь. Уйдём глубже в лес. — Берта! — с укором позвала её Анжелика, только-только закончившая менять перевязку на руке одного из солдат. Но Альберта её не слушала: те двое шингстенцев отошли не слишком далеко от своего лагеря, чтобы их смерти не остались незамеченными. Поэтому нужно скрыться, запутать след, оставить врага в растерянности и недоумении… А если она задержится здесь, шингстенцы сразу поймут, кто стрелял и откуда. Они сделали крюк, уйдя в глубь леса на юго-восток: чисто на юг не могли, там до границы с Бьёльном рукой подать, а на чьей стороне Бьёльн в этой войне и стоит ли вообще ему доверять, Альберта не знала. От Шингстена она уж точно не ожидала такого подлого удара в спину, поэтому и на бьёльнцев теперь не надеялась. Лагерь разбили на крошечной полянке среди сосен: наконец развели костёр, пожарили упитанного зайца, доели остатки сухарей. Огонь скоро нужно потушить, чтобы чересчур густой столб дыма не привлёк внимания шингстенцев, поэтому ночью придётся мёрзнуть. Но неизвестность пугала Альберту сильнее, чем холод. Это что же, ей теперь до конца дней торчать в этом лесу неприкаянной? Её люди будут умирать от ран, сестра тоже сгинет от тоски по мужу, матери и дому, а герцогиня Вэйд ничего не сможет с этим поделать. В итоге она тоже погибнет, а виной всему — её недальновидная глупость. Знал бы отец, до чего она довела его наследие… Альберта сидела на расстеленном поверх травы плаще и невидящим взглядом буравила костёр. Крошечные языки пламени то и дело превращались в её воображении в тот грандиозный пожар, в котором погиб Вэйд. Угольки от дров становились покрытыми копотью стенами замка, высушенные огнём листочки — горящими знамёнами, а тоненький серый дым — чёрным и удушающим. Если бы она могла, то спалила бы дотла лагерь тех шингстенцев, что окружили Смит. Если бы она могла, то выпустила больше, чем две стрелы, поразив их всех. Она бы повела в бой остатки своего войска, и все они погибли бы в бессмысленном, но отчаянном бою, нанеся противнику непоправимый урон. Но ведь… Можно не нестись в бой сломя голову. Можно действовать так же, как и пару часов назад, когда Альберта подстрелила тех двоих шингстенских пьянчуг. То есть скрытно, исподтишка, постоянно водя противника за нос. Убивать дозорных по одному, уничтожать припасы и осадные орудия, поджигать шатры и палатки… И постоянно менять местоположение своего лагеря, чтобы шингстенцы уж точно не поняли, где скрывается их таинственный враг. Альберта собрала людей у гаснущего костра и изложила свой план. Некоторое время над лесом стояла гробовая тишина, прерываемая лишь монотонным пением сверчков и криками ночных птиц. — Ну, за неимением лучшего… — пожал плечами один из солдат. — Да уж, а что ещё делать остаётся? — кивнул другой. — Тех двоих вы, ваше превосходительство, хорошо уложили, — похвалил её третий, тот, которому Анжелика перевязывала руку, пока Альберта стреляла. — Так и мы не хуже на самом деле. — А у тебя всегда отлично получалось жечь и разрушать, — вдруг добавила сестра угрюмым, колючим, даже каким-то злым тоном. Альберте казалось, что Анжелика не слушала её — всё это время она развешивала по ветвям невысокой сосны выстиранные бинты, словно её вообще ничего больше не касалось. Но определить роль сестры в исполнении своего плана герцогиня Вэйд всё же могла: девушка волей-неволей научилась перевязывать раны, так что придётся ей стать полевой лекаркой в их небольшом отряде сопротивления. Медлить не стали, решили начать прямо завтра. И теперь каждый день их жизни был полон ещё большей опасности, чем прежде: тихо пробраться к лагерю шингстенцев как можно ближе, кого-то подстрелить, кому-то перерезать горло, что-то поджечь, что-то даже своровать — чего добру пропадать? Иногда их замечали, и тогда приходилось вступать в бой, но для таких случаев Альберта придумала отдельную тактику: бежать врассыпную, лавировать между деревьями и кустами, нарезать круги и делать крюки, путая шингстенцев, как путает зимой охотников лиса, а затем, когда всё утихнет, встречаться на заранее условленном месте. Так и прошла её весна — в борьбе за жизнь, в мести захватчикам, в сражениях и опасностях. Конечно, не всё было гладко. И сама Альберта, и её воины получали раны; порой целыми днями им не удавалось пробраться в лагерь для очередной диверсии, иногда приходилось часами сидеть в засаде, выжидая, когда можно прикончить шингстенского дозорного, но так и не выбрать подходящий момент… Но она понимала, что не каждый день обязан быть удачным, что у них полно времени, чтобы как следует подгадить шингстенцам. Правда, Альберта не знала, сколько в целом им придётся вести такой образ жизни, сколько нужно будет оставаться лесными диверсантами… Неопределённость и страх перед неизвестностью никуда не делись, пусть в её жизни и появилась хоть какая-то цель, заполнившая пустоту от потери дома. Но не может же осада длиться вечно! Рано или поздно сдадутся либо Смиты, либо шингстенцы. В первом случае придётся закругляться и идти куда-то ещё — а Альберта понятия не имела, куда, — во втором же… Что ж, если шингстенцы побегут, она с радостью пустит ещё пару стрел им в спину без зазрения совести. *** София потеряла счёт дням, будучи запертой в собственных покоях. Служанки приносили ей еду, девушка пыталась спрашивать у них, что происходит в замке и окрестностях, но они лишь молча качали головой и кивали в сторону дверей, давая понять, что каждое их слово будет услышано стражниками-шингстенцами. Лишь одна служанка, видимо, совсем отчаявшаяся, поставив поднос с обедом на прикроватный столик, начала шептать Софии на ухо: — Ваша светлость, совсем они лютуют, и помочь нам некому, а уж сам их главарь… Она не успела договорить: один из шингстенских стражников прошёл в комнату Софии, схватил служанку за предплечье и выволок прочь. Дверь захлопнулась, следом послышались звуки ударов… София замерла, прижавшись спиной к стене, задрожала; предательские слёзы обожгли глаза, горло сдавили рыдания. Смотреть без тошноты на принесённую той служанкой еду она уже не могла. Легко было понять, что имела в виду несчастная женщина. Небольшой гарнизон Даррендорфа и так сильно пострадал при штурме, а выживших шингстенцы наверняка перебили после, чтобы уж точно некому было сопротивляться. Отцу предложили поистине безжалостный выбор: погибнуть или стать предателем. Что было с Роэлем, София не знала, и ей оставалось лишь молиться, чтобы он был жив и здоров. То, что она сидела взаперти, казалось ей страшнее, чем возможные допросы и пытки, которых она ожидала поначалу. Но в итоге Софию просто отрезали от внешнего мира, не давали общаться даже с прислугой, и страх неизвестности сковывал её потусторонним холодом — с каждым днём всё сильнее. Навязчивые мысли, одна другой жутче, лезли в голову, а отвлечься не получалось: София смотрела в окно, но вместо бескрайнего хвойного леса, окружавшего Даррендорф, такого родного и знакомого прежде, видела лишь беспросветную черноту, что знаменовала собой её будущее. К тому же в тот день шингстенские солдаты рубили деревья — видимо, на растопку и постройку новых осадных орудий. Стук топора вызывал у неё головную боль, да и вид того, как этот прекрасный родной лес редеет, как падают наземь густые ели, как ломаются стволы и ветви, заставлял душу Софии изнывать от боли. Она задёрнула шторы и к окну больше не подходила. Через несколько часов после того несостоявшегося разговора со служанкой в спальню Софии пожаловал сам «главарь» — Эйкин Хейли. Выглядел он куда лучше, чем в первую их встречу, хотя и тогда отнюдь не напоминал только что вернувшегося из битвы бойца. Богатый синий камзол, расшитый серебром, подчёркивал цвет глаз; пара золотых колец на крючковатых пальцах и золотые бляшки на поясе придавали его облику лоска. София даже почувствовала лёгкий запах одеколона… Самодовольный, холёный, мерзко улыбающийся, Эйкин явно чувствовал себя хозяином этого места и считал, что все здесь должны ему подчиняться. Это чувство распространилось и на Софию: она сидела на кровати, но, лишь только Хейли зашёл, резко встала, как ей следовало бы поступить при появлении сюзерена. Из-за этого она чувствовала себя униженной, незначительной, зависимой, но старалась себя не винить: как ещё ей выжить в замке, захваченном врагом? До последнего хотелось верить, что если она будет как следует подчиняться и слушаться, то враг её не тронет… Хейли вальяжным шагом прошёл в глубь комнаты, заставив её задрожать ещё сильнее. София набрала в грудь побольше воздуха, чтобы собраться с силами и попытаться дать понять врагу, что она его не боится. Хотя, наверное, в её зелёных глазах, огромных от испуга, он всё равно прочитает животный ужас… — Моя птичка, — приторно-ласковым тоном протянул Хейли, — не пытайся разговорить своих служанок, они всё равно многого не знают, оттого и не скажут тебе. Помалкивай, дорогуша, — с широкой улыбкой он коснулся щеки Софии своими грубыми пальцами, — иначе тебе придётся пережить то, что пережила та болтушка. С этими словами Хейли больно сжал подбородок Софии, заставив её посмотреть ему в глаза — до этого девушка старательно отворачивалось, но из-за его крепкой хватки это оказалось невозможно. И теперь Эйкин уж точно прекрасно понял, как София его боится. Боится того, что он ещё может сделать и сказать. Какие угрозы он сумеет воплотить в жизнь, а какими заставит её изнывать от ужаса, изводя себя худшими предположениями. Софии всю жизнь говорили, что она красива: высокая, стройная, с тонкой талией и волной длинных рыжих волос, с нежной светлой кожей и ярко-зелёными глазами, она и впрямь порой ловила себя на мысли, что была похожа на героинь рыцарских романов и сказок, поэм и баллад, на принцесс и прекрасных дам, ради которых рыцари готовы идти на смерть. Но теперь она люто возненавидела свою красоту. Привлекательная внешность заставила Хейли обратить на неё внимание, и теперь София не знала, куда от этого внимания деваться. Лучше бы родилась серой мышкой или вообще уродкой… И сейчас намёк Хейли София поняла. Ещё с первой их встречи она осознала, какова природа его внимания к ней, и теперь ей оставалось лишь недоумевать, почему он до сих пор не удовлетворил своих низменных желаний. Наверное, ему пока хватало служанок… София почувствовала укол вины: бедные девушки страдают ни за что, ещё и не могут никому пожаловаться, ибо им всё равно никто не в силах помочь, а за любую, даже самую туманную жалобу их вновь побьют. — Прошу, не бейте служанок, — взмолилась София тихим голосом — ей было трудно говорить из-за того, что Хейли всё ещё сжимал её подбородок. — Сегодня… я попросила её… — О, я их не бью, — расплылся в улыбке Эйкин, наконец отпустив Софию. Скрестил руки на груди и усмехнулся одними губами — глаза его выражали нечто иное. — Я делаю то, что им наверняка нравится, хоть они и ревут… Софии захотелось зажмуриться, закрыть уши, лишь бы не видеть и не слышать его, да и воображение услужливо рисовало ей те сцены, о которых Хейли рассказывал лишь намёками. Но София решила не показывать свою слабость и свой страх, а потому лишь приосанилась и сжала руки в кулаки, впиваясь ногтями в кожу. — Пожалуй, служанок к тебе больше пускать не буду, — сказал Эйкин, с нескрываемым вожделением разглядывая Софию. — Мои ребята в разноске еды тоже неплохи, — хохотнул он. — С ними и подавно не болтай. Если послушаешься меня, то я тебя награжу, птичка. Последнее слово он произнёс низким голосом, выдержав перед этим небольшую паузу, и у Софии внутри всё сжалось от этого тона. И она послушалась, поэтому Хейли сдержал слово и через несколько дней разрешил ей наконец повидаться с отцом и братом. София вбежала в кабинет барона Волберта и вдруг застыла в растерянности. Она потеряла счёт дням и не знала, сколько они не виделись, но… Не годы же? И даже не месяцы! Но почему отец так постарел? Откуда эти мешки под усталыми глазами, откуда морщины и седина? И выглядел он куда беднее, чем стоило бы одному из самых богатых вассалов лорда Коллинза: коричневый дублет из грубой шерсти поверх простой чёрной рубашки, и никаких украшений, даже обручального кольца, которое барон Волберт продолжал носить после смерти жены… Неужели шингстенцы забрали? Зато вещи Софии они не трогали, хотя она поначалу опасалась, что Хейли позволит своим людям забрать её украшения и отправить жёнам в Шингстен — она читала в книгах, что солдаты захватнических армий часто поступали так. Но ей повезло, поэтому сегодня она могла позволить себе одеться красиво, в льняное зелёное платье с золотой вышивкой на неглубоком вырезе, и дополнить наряд золотыми серьгами и тонким браслетом. Поистине жалкий вид отца заставил её заплакать от сострадания, и София не выдержала — сделала шаг и обняла его. Отстранившись, тут же осмотрела кабинет и не обнаружила Роэля… Вопросительно взглянула на отца, но тот сокрушённо вздохнул и покачал головой. — К нему тебя отведут после. Твой брат в порядке, не переживай. — Поймав недоверчивый взгляд Софии, барон Волберт нашёл в себе силы невесело ухмыльнуться. — Ну, насколько в нашем случае можно быть в порядке… Конечно, он очень напуган, как только увидел меня, так сразу начал плакать, я его успокоить не сумел. Может, у тебя получится… София не знала, что ответить. Зря она надеялась на воссоединение семьи, пусть и краткое… Хейли мастерски разбил её хрупкую надежду на минутное спокойствие, и осколки больно впивались в сердце. — Что нам теперь делать? — тихо спросила София, справедливо опасаясь, что за любой неудобный вопрос, за любое неосторожно сказанное слово с ей сотворят то же, что с той служанкой. — Разве у нас есть выбор? Нам его, по сути, не оставили, — пожал плечами отец, чуть попятившись к столу. — Ты же понимаешь, что будет, если мы не присягнём или будем тянуть с присягой? Боюсь, это быстро надоест даже не самому Карперу, а ему… — Он кивнул в сторону двери, словно Хейли ждал их именно там и слышал каждое слово. — Может, есть какой-то другой выход? — в отчаянии покачала головой София. — Вдруг леди Кристина ещё вернётся… — К чёрту её! — вдруг повысил голос отец. Он нахмурился, в глазах его, таких же зелёных, как у Софии, блеснул гнев. Это заставило девушку вздрогнуть и даже отпрянуть — она уж точно не ожидала такого от отца. Он всегда был спокойным человеком, умевшим сдерживать злость, отчего же сорвался сейчас? Почему на леди Кристину злился сильнее, чем на захватчиков, изнутри уничтожавших его дом? — Эта дура убила жену лорда Карпера на дуэли, а мы теперь расхлёбываем, — прошипел отец, стиснув зубы. Он опёрся поясницей о стол и впился побелевшими пальцами в край дубовой столешницы. — Ты думаешь, если она вернётся, то нам тут же станет лучше? Что она нас всех спасёт? — Он закатил глаза и едко усмехнулся. — Пусть она пропадёт, эта Кристина. Я лучше присягну Карперу, чем буду дожидаться спасения от этой дуры. Опешившая София смотрела на него, не моргая. Каждое слово, каждая фраза отца заставляли её дрожать от неверия и возмущения. Это ведь не его слова! Всё это ещё в тот роковой день, когда замок был захвачен, напел ему на ухо Хейли, а отец теперь повторяет в отчаянии, не понимая, что происходит и что делать дальше. Он принял эту ложь как своё собственное мнение потому, что своего попросту не имел. София понимала: переубеждать отца бесполезно, он теперь не станет слушать опровержений, в том числе от родной дочери. К тому же ей нечем было крыть, она не знала подробностей о дуэли и об истинных причинах побега леди Кристины из Нолда… Отчего-то лишь верила где-то в самой глуби души: её милость ещё вернётся. Она не из тех, кто легко сдаётся. Но в её возвращении отец уж точно не увидит ничего хорошего. — Как ты можешь так говорить? — дрогнувшим голосом воскликнула София. — Леди Кристина не просто наша сюзеренка, она нам родственница, пусть и не близкая… Да и мы — нолдийцы, мы не можем присягнуть шингстенцу, язычнику, тем более захватчику! — А наши предки были бьёльнцами и довольно легко переметнулись на сторону нолдийцев при случае, — поспешил напомнить отец. Легко делать ставку на историю семьи, когда это выгодно, и забывать о ней, когда она становится неудобной. — Если ты до сих пор не знаешь, под Карпером теперь весь Нолд. Так что я бы теперь крепко подумал, нолдийцы ли мы или уже нет, — как-то странно ухмыльнулся он. — И что же, дочь, ты так жаждешь сохранить верность Коллинзам и расплатиться за неё жизнью? — Ради вас с Роэлем я готова на всё, — твёрдо произнесла София, выпрямив спину — отчаяние, разочарование, страх заставляли её то и дело сутулиться. — Но всё же прошу тебя, отец, не торопись с таким сложным решением. Пока Хейли готов подождать… Не вынуждай нас становиться предателями. Её очень задело то, что отец не спросил о её делах и самочувствии: он же прекрасно видел, какие знаки внимания уделял ей Эйкин, но даже не поинтересовался, пришла ли София в себя после этого, не повторилось ли чего-то подобного, не получала ли она угроз… Не верилось, что отцу плевать, что он готов закрывать на это глаза, лишь бы Хейли был доволен. Они расстались на тяжёлой ноте, так и не придя к общему мнению, что Софию очень угнетало: вдруг это их последняя встреча, а она разозлила отца и сама начала испытывать ядовитое, противное разочарование в нём… Гордость не давала ей вслух, хоть и притворно, признать его правоту и извиниться. Но и вытаскивать барона Волберта из той ямы, в которую его затянет его предательство, София уж точно не собиралась. Хейли сдержал слово: из кабинета отца её направили в детскую, к Роэлю. Увидев её, брат расплакался, но отталкивать не стал, и София долго обнимала его, утешала, обещая, что скоро всё закончится, что всё обязательно будет хорошо… Что ж, отец пусть закапывает себя как хочет. Но София не имела права позволить четырёхлетнему Роэлю оставаться в захваченном замке. Она понимала: жизни мальчика угрожает опасность куда большая, чем ей и барону Волберту. С его помощью Хейли может шантажировать их, да и Роэль, в отличие от сестры и отца, никак себя не защитит. Нужно как-то вызволить его отсюда. Воспользоваться симпатией Хейли, расположить его к себе, усыпить его бдительность — и увести брата прочь, в безопасное место. Впрочем, где теперь в Нолде безопасно? До сегодняшнего дня София надеялась, что не вся их земля захвачена, но отец подтвердил: Нолд полностью во власти Карпера. Бежать некуда, нигде не найти им приюта за стенами Даррендорфа. Значит, нужно идти в неизвестность, в никуда, лишь бы не оставаться здесь. Наполнившая сердце решимость вернула Софии надежду. Она больше не могла полагаться на отца и теперь чувствовала себя обязанной защитить брата самостоятельно. А ещё София не хотела быть соучастницей предательства, не хотела слышать и видеть, как отец приносит клятву верности Карперу, предавая Коллинзов, которым дом Даррендорфов был верен веками… Уж лучше она исчезнет, станет никем, навеки потеряет имя и баронский титул, но спасёт брата и свою честь. София обнимала Роэля, утешала его, обещая, что всё будет хорошо, и впервые за долгое время верила в правдивость этих слов.